Прабир обдумал ее слова.

— Может, мы имеем дело с модифицированной версией оригинального гена? Когда он становится сверхактивным, то не только замещает старые версии других генов, но и версию себя, которую совершенно не может распознать?

Гран рассмеялась сквозь стиснутые зубы.

— Такое возможно и это сильно все осложнит. Те специалисты по моделированию, возможно и способны определить действующую функцию белка, но я не стала бы рассчитывать на их способность работать с ретроспективой и определить структуру неизвестного белка, меняющего свою собственную последовательность на текущую. Что нам действительно нужно, так это образцы ДНК двух последовательных поколений одного и того же организма, для сравнения, — она заколебалась. — И, если возможно, образцы ДНК двух ранних последовательных поколений бабочек.

— Вы имеете в виду образцы, которые добыли мои родители? Но у них не было вашего волшебного геля. А холодильные установки, наверняка, давно уже вышли из строя.

Грант выглядела смущенной от неуверенности в том, стоит ли развивать тему.

— Все в порядке, — сказал Прабир. — Я не против говорить об этом.

Они прибыли сюда за бабочками. И он не может замолкать каждый раз, когда заходит разговор о них.

— Может они подготовили целых особей, — сказала Грант, — для хранения в условиях тропиков. Двадцать лет назад уже существовали средства, которые не повреждали ДНК, для защиты от бактерий и плесени. Ты говорил, они разводили бабочек в неволе? Один или два хорошо задокументированных образца рассказали бы нам немало.

— Я учитываю это. Но не слишком надейтесь. С учетом того, как изменилась растительность и исчезли старые тропинки, я вообще не уверен, что смогу найти дорогу в кампунг, а, если и смогу, то неизвестно в каком состоянии находятся там сейчас все строения.

Грант кивнула.

— Конечно. Эта была просто мысль вслух. Завтра отправимся на берег и, что найдем, то найдем.

Она встала.

— А сейчас бы нам обоим неплохо поспать.

Прабир проснулся скверно к началу еще одного рассвета над Танимбар. Когда он открыл глаза, то увидел в солнечном свете послание: его родители умерли. Все живущие последуют за ними. Мир, который когда-то казался ему таким цельным и безопасным — огромным, причудливо прекрасным лабиринтом, который он может исследовать от края до края, не страшась ни опасности, ни наказания — на поверку оказался крутой отвесной скалой, за которую он уцепился на краткий миг перед тем как упасть.

Он поднялся с палубы и встал у поручня, прикрывая глаза от солнца. Он устал от постоянных перепадов, когда оказывается, что все тщательно аргументированные доводы и крепко обоснованный оптимизм, прекрасно поддерживавшие его в хорошие дни, рассыпаются в пыль в тот момент, когда он более всего нуждается в них.

Но может сейчас наступил последний раз и его опустит к самому дну, чтобы потом, подняв, вынести на другую сторону. Не был ли сегодняшний день тем днем, когда он сойдет на берег и покажет всем, что Теранезия не способна навредить ему, как угли активисту ИРА, триумфально ступающему по ним? Он все еще может вернуться в Торонто с миром, таким же вызывающе спокойным, как Феликс, свободным от родителей, от Мадхузре, от всех своих бесполезных страхов, окончательно рассчитавшись по всем обязательствам своего прошлого, выдуманным или реальным.

А Грант он предупреждал, чтобы она не слишком надеялась.

Подведя корабль ближе к берегу, они выбрались на пляж. Помимо ружья с транквилизатором Грант вооружилась еще и обычной винтовкой. Они провели положенные ритуалы с репеллентом от насекомых и тестами миноискателей. Когда Прабир натягивал ботинки, гладя на риф, он представил водяного, встающего из волн, злого и голодного, с зубами, блестящими как полированная сталь. Затем он отогнал иллюзию, превратив существо в случайные брызги. В этом и состояла проблема демонов, выдуманных детьми и религиями: ты создаешь правила, а они им подчиняются. И это не слишком годится для подготовки к жизни. Как только ты начинаешь верить, что в мире любая реальная опасность действует именно так — ты пропал.

Они входили в джунгли медленно — колючий кустарник оказался еще более плотным и перепутанным, чем те, что встречались им раньше. У него были длинные, тонкие ветки, скрученные спиралью, словно мотки колючей проволоки. Отрезая образец, Прабир заработал рваную рану на большом пальце, зацепившись за почти невидимые крошечные крючки, которыми были покрыты ветки в промежутках между большими шипами. Он пососал раненый палец.

— Будет, конечно, прекрасно, если мы раскроем тайну, но я надеюсь, что нам не придется столкнуться с травоядным, против которого требуются такие ухищрения.

— Наверное оно будет не хуже носорога или бегемота, — предположила Грант. — Но, похоже, у него нет здесь потомков, для защиты от которых могло возникнуть нечто подобное.

Прабир искал в рюкзаке пластырь.

— Хорошо, я готов согласиться, что семена разносятся ветром, континенты дрейфуют, а целые рода животных вымирают в местных масштабах. Но почему то, что возрождается, всегда приобретает самые экстремальные черты? Почему бы этим кустам не выращивать что-нибудь не совсем уместное, как, например, цветы, нацеленные на давно исчезнувших опыляющих насекомых?

Грант задумалась.

— Нет доказательств, что протеин из Сан-Паулу вообще когда-либо использовался для восстановления мутаций. Так что вполне может быть, что такого никогда и не происходило; возможно, я просто слишком упорно цепляюсь за эту идею. Возможно, что функция этого белка всегда заключалась в том, чтобы реактивировать старые признаки, чтобы вернуть изобретенное ранее из спящего состояния в генофонд.

Прабир обдумал услышанное.

— Немного напоминает природный вариант этих программ консервации, когда замороженной двадцать лет назад спермой оплодотворяют животных, находящихся под угрозой вымирания, чтобы оживить вид, чья популяция становится слишком инбредной.