В начале монастырской жизни монахи настойчиво приглашали меня разделять с ними обеденную трапезу, но я отговаривался тем, что довольствуюсь одним-единственным завтраком в сутки. Аскетическая жизнь, которую я вел последнее время, научила меня обходиться малым количеством пищи. Настоятель тоже ест не более одного раза в день. Это светлый человек, приветливый и благоразумный, большую часть времени проводящий в молитвах и проповедовании. Спит он тоже немного. С приходящими в монастырь селянами беседует на простом и полном участия языке. Жители близлежащих селений уважают его и относятся к нему добросердечно.

Первым больным, обратившимся ко мне за помощью, оказался родственник и друг детства настоятеля, хотя и младше его на несколько лет. Еще будучи юношей, он вместе с отцом расчистил большой участок земли на равнине, простиравшейся к северу от монастыря, поселился там с семьей и всю жизнь занимался земледелием. Ему было уже за шестьдесят, и он выглядел совсем обессилевшим, жалуясь на постоянную тошноту и непрекращающиеся рвотные позывы, доведшие его до совершенного истощения. Проверив его пульс, показавшийся мне совсем слабым, и обследовав мочу, я понял, что у него несварение желудка, и назначил щадящий курс лечения. Я прописал подходящие для желудка и кишечника лекарства, запретив употреблять тяжелую пищу, но не стал особенно ограничивать его в привычных еде и питье. Когда его пищеварение улучшилось, я дал ему истолченные в порошок зерна горечавки, часто встречающейся в Египте, смешанные с другими полезными семенами, которые улучшают работу желудка, поглощая желудочный сок. В лечении я не стал в точности следовать неизменно соблюдаемому в наше время правилу, которое приписывают Галену: «Лечить больного надлежит лишь тем, что родит земля». Я не очень верю в истинность этого утверждения и нигде в книгах не нашел ему подтверждения. Недели через четыре мой больной совершенно выздоровел и полностью восстановился. Поправившись, он пришел в монастырь и принес много разных даров своей земли. Моя репутация среди монахов заметно укрепилась, и настоятель остался очень доволен тем, как сладилось дело.

На пятый месяц моего пребывания в монастыре сюда прибыли три больших ящика с копиями переписанных книг, обещанных мне Феодором, епископом Мопсуэстии, еще в Иерусалиме. Я очень обрадовался и с воодушевлением принялся расставлять книги по полкам. Читать их было истинным наслаждением. Я засиживался до глубокой ночи и часто засыпал прямо в библиотеке. В келье я держал запрещенные и не предназначенные для чужих глаз сочинения — всего таких книг и свитков набралось около сотни. В библиотеке же хранилось более тысячи разных сочинений. Среди прочих подарков Феодора оказался полный список его комментариев к Евангелию и Деяниям апостолов, полный сборник двенадцати работ Гиппократа и четырнадцать из двадцати шести работ, известных под названием «Избранные произведения александрийцев», — древние врачеватели из Александрии публиковали их в виде разрозненных отрывков из писем, адресованных Галену.

Со временем обо мне стали говорить и в монастырь потянулись больные со всех окрестностей, ищущие врачебной помощи и поддержки. По большей части они выздоравливали по милости Господа и благодаря должному медицинскому уходу, но моя слава лекаря в окрестных деревнях и городах росла, так что даже работающие в этих местах врачи, прежде всего начинающие, порой стали обращаться ко мне за советами.

Настоятель, встречаясь со мной, подшучивал:

— Благословенный Гипа, ты пришел в этот монастырь как лечащий монах, а превратился в монашествующего доктора.

Он часто так посмеивался надо мной, и каждый раз его лицо озарялось светлой улыбкой. Как-то раз, уже немного пообвыкшись, я признался ему, что пишу стихи.

— Будь хорошим врачом, а уж потом становись кем пожелаешь! — рассмеялся он.

По-видимому, эта фраза ему самому показалась немного грубоватой, потому что, смягчившись, он настоял на том, чтобы я прочел несколько своих стихотворений. Его признание в любви к литературе привело меня в восторг, особенно когда он наизусть процитировал довольно большой отрывок одной из речей Цицерона {82} . Однако я не удержался и с некоторой опаской произнес:

— А ведь Цицерон — язычник, отец мой.

— Да, но и вместе с тем превосходный оратор, одаренный Господом. Один из первых святых отцов, святой Климент {83} , очень любил цитировать его труды.

— Тем не менее, отец мой, он сам себя упрекал за эту слабость. Рассказывают, что как-то он услышал во сне голос, произнесший: «Климент, ты — последователь Цицерона, а не Христа!»

— Это, Гипа, — борение духа и его вечная неуспокоенность, то возникающая, то исчезающая. Что нам теперь до этого? Так когда я услышу твои стихи?

— Завтра, достопочтенный отец мой, я прочту тебе кое-что из своих сочинений.

— Тогда до завтра, по воле Господа.

Настоятель обычно изъясняется на греческом, но и по-сирийски он говорит замечательно, нередко ведя беседы только на нем. Многие жители этого края могут говорить на этих языках, но настоятель знает их в совершенстве. Общаясь с паствой, он старается выражаться как можно проще, хотя для своих проповедей подбирает самые изысканные и утонченные речевые обороты. Зачастую, если не может что-то выразить словами, он помогает себе жестами и выразительной мимикой. Также жестами и взглядами настоятель порой общается с боготворящими его монахами… В первые дни я несколько раз заходил в его келью, но не замечал в ней никаких книг. Но когда мы беседовали, я обращал внимание, что настоятель многое цитирует по памяти. И не только Евангелие и Деяния апостолов, которые он, естественно, знал наизусть, но и целые страницы из сочинений первых отцов, и постановления Вселенских соборов, и даже речи Цицерона! Поистине, он человек одаренный и загадочный. Когда он успел все это прочитать? И почему сейчас ничего не читает? И действительно ли настоятель — один из тех монахов, кто целый месяц прятался в «замке»? А почему нет? Если сейчас ему лет семьдесят, тогда вполне могло быть около двадцати. Завтра спрошу его об этом, после того как прочту свои стихи… Так я рассуждал в тот день, не ведая, что судьба уготовила нам совсем иное.

Утром следующего дня, когда я в одиночестве сидел в библиотеке, разбирая стихи и выбирая из них те, которые намеревался прочитать настоятелю, до моего слуха донесся звук шагов. Судя по шуму, за дверью находилось человек пять. Я было подумал, что вместе с настоятелем мои стихи пришли послушать монахи…

Но когда дверь открылась, к моей нежданной радости, я увидел достопочтенного отца Нестория.

— Доброе утро, Гипа! Вот, пришел специально поглядеть на тебя! — произнес он, сияя улыбкой.