Как-то раз после утренней молитвы я по обыкновению сидел у монастырской стены и наблюдал за тем, как голуби витают меж колонн и стен, иногда приземляясь, чтобы выдолбить из земли что-нибудь годящееся в пищу. Меня ничто не тревожило. Голуби привыкли к моей неподвижной фигуре и без опаски подходили совсем близко, как когда-то птицы сбирались вокруг Давида-музыканта {105} послушать псалмы. Спустя какое-то время я уже мог отличить голубку от голубя и заметил, что любовная игра между ними никогда не прерывается, какие бы ни образовывались пары. Эти птицы очень любвеобильны. Самец распускает перья и трясет головой перед ближайшей самкой. И если оказывается отвергнутым, перелетает к другой, а самка ждет, когда рядом с ней начнет ворковать новый самец. Если же он ей приглянулся, голубка позволяет ему приблизиться и не бежит от него, что для голубя означает разрешение запрыгнуть на нее. Голуби часто спариваются, самцы готовы целыми днями обхаживать самок и прилепляться к ним, особенно в послеполуденное время и ближе к закату.

Вдалеке показался Фарисей. Я узнал его по подпрыгивающей походке. Он уселся возле меня и стал выбирать из земли камешки, чтобы бросать ими в голубей и отгонять их подальше от нашего места. Я поинтересовался, зачем он это делает, и Фарисей злобно пробурчал, что эти голуби загадили пометом весь монастырь, а беспрестанное воркование самцов мешает спать по утрам.

Я сильно засомневался в искренности его слов, а он, будто доверяя мне сокровенную тайну, прибавил еще, что голуби возбуждают похотливые желания и побуждают грешить, отчего благочестивым людям не должно наблюдать за ними. Какие странные мысли порой приходят Фарисею!

На четвертый день голуби улетели, так же неожиданно, как и появились. Братия огорчилась их внезапному исчезновению, и я не был исключением. Ночь я провел в библиотеке. И ненадолго задремав, увидел во сне голубей. Спать больше не хотелось, и я решил погрузиться в чтение, но бесчисленные вопросы, на которые не было ответов, мешали сосредоточиться. Куда улетели голуби? Действительно ли их появление — это знак свыше и небесное знамение или не более чем случайность? Вернутся ли они когда-нибудь? Почему люди не учатся жить в мире у этих простых безгрешных созданий?.. Иисус Христос говорил: «Будьте… просты, как голуби» {106} . Голубь — мирная птица, у него нет таких когтей, как у сокола. Если бы и люди отказались от оружия и войн! Голуби съедают не больше, чем им нужно, и не запасают продовольствие — так не лучше бы и людям отказаться от стяжательства и скопидомства? Голуби живут жизнью полной любви, самцы не делают различий между прекрасной и уродливой самками, как поступают люди… Научившись летать, голуби покидают родительское гнездо, присоединяются к другим голубям и живут в стае в мире и гармонии. Почему люди так не живут и не заводят потомство в мирных общинах, как делал первый человек? Все существовали бы в согласии друг с другом и расцветали в благополучии, а затем тихо умирали, как все сущее. Мужчина выбирал бы одну женщину, а женщина — одного мужчину из тех, кто более всего подходит для того, чтобы жить с ним в любви, но могла бы и оставить его, когда пожелает, и уйти к другому, а их общее потомство стало бы продолжением рода… Женщины могли бы быть как голубки, не требующие от мужчин ничего, кроме ухаживания и минутных встреч. Потому что женщины…

— Гипа, то, что ты сейчас написал, не приличествует твоему монашескому сану!

— Оставь меня, Азазель… Вести эти записки побудил меня ты, но уж писать позволь мне так, как хочу я.

— Но ты уклоняешься от темы, а тебе еще нужно многое рассказать, и время твое уходит.

— Ты прав, проклятый!

Одним жарким осенним днем года четыреста тридцатого от Рождества Христова я, как обычно, вглядывался в небо, пытаясь постичь небесные символы и разгадать тайный смысл того, чем наполнялась моя грудь, когда я наблюдал проплывающие в вышине облака. Вечерело. Внезапно из-за монастырских ворот донеслись какие-то звуки, и я пошел на шум. Внизу у холма, там, где стояла заброшенная полуразвалившаяся хижина, я увидел двух погонщиков мулов и двух женщин. Одна из них была старой, лица второй, наряженной в цветные одежды, я не сумел разглядеть.

Сняв поклажу, погонщики удалились, а женщины принялись заносить пожитки в хижину. «Неужели они собираются поселиться в ней?» Я пребывал в недоумении, но в это время из церкви вышел наш священник. «Он живет в одном из домов у холма и наверняка что-нибудь знает об этих женщинах», — подумал я и поспешил к нему. И действительно, он подтвердил, что эти дамы будут жить в хижине. Им позволил настоятель, сжалившийся над их положением.

— Старуха очень больна, — покачал головой священник, — и я думаю, они пришли к тебе в надежде излечиться.

После вечерней трапезы настоятель подозвал меня и негромко сказал, что в субботу нам из Алеппо привезут небольшую лютню и он соберет мальчиков-дьяконов и одну девушку с чудесным голосом, чтобы я обучил их нескольким гимнам, которые они могли бы исполнять во время воскресных служб, как это делается в больших храмах.

— Ты мог бы, — добавил он, — показать им, как исполнять какие-нибудь псалмы, свои или епископа Раббулы. Людям нравится слушать музыку во время служб.

Я склонил голову в знак покорности. Идея мне понравилась, поскольку я сам любил музыку и литургическое пение. Я уже был готов сказать настоятелю, что он прав, затевая столь хорошее дело, но затем передумал и спросил:

— Почтенный отец наш, что касается музыкальных инструментов — не запретил ли использовать их в церквях святой Иоанн Златоуст?

— Это, сын мой, было сорок лет назад или даже более, причем о запрете он ничего не говорил, а сказал лишь, что Господь презирает их и желает, чтобы человеческие уста были заняты его восхвалением {107} . А наши братья в Эфесе и Нусайбине {108} , обсудив этот вопрос на нескольких собраниях, пришли к заключению о позволительности использования музыки в церквях.

— Да, господин мой, а как же женское пение в церкви?

— Женщина войдет в боковую дверь и будет петь, стоя за алтарем, позади дьяконов…

Я всегда считал, что музыка — это священный голос небес, который, в зависимости от того, как мы его истолковываем, либо очищает дух, либо пробуждает чувственность. Помню, в детстве меня восхищали изображения арф на стенах храмов. Я тогда еще думал: «Если бы они запрещали музыку в своих святилищах, то не изображали бы эти инструменты на стенах». Но я ни с кем из своих единоверцев не обсуждал это. И вот, по прошествии столького времени, мне в руки без каких-либо усилий попадает Божественный дар, и мы можем наслаждаться пением! Прежде чем испросить у настоятеля разрешения удалиться в библиотеку, я сказал: