— Сегодня же ночью примусь за сочинение молитвенных мелодий. Попробую взять за образец псалмы Давида и написать что-нибудь, что передаст высокую идею монашества.

— Да сохранит тебя Господь… Я рассчитываю, сын мой, что это будет какая-то арамейская песнь, здесь большинство людей говорят на этом языке.

— Разумеется, благословенный отец мой, разумеется.

Выйдя из трапезной, я, радостный и воодушевленный, направился в библиотеку. По земле стелился лунный свет, отражаясь в мелких белых камешках, так что казалось, будто в песке на площади разбросаны драгоценные камни. Бодрящий вечерний ветерок как нельзя лучше подходил к приподнятому настроению, наполняя неземным счастьем мой дух. Сердце трепетало от радости, как это бывало со мной в детстве, когда отец вытягивал сети из нильской воды, или когда жена моего больного дяди звала нас ужинать, или когда я покинул Наг Хаммади, направляясь в Ахмим… И что наша жизнь, как не такие пусть редкие, но замечательные мгновения!

Я решил, что не буду использовать лютневые переборы или, может, задействую их в своей песне совсем чуть-чуть; мелодию будут вести хор мальчиков и эта девушка с чудным голосом. Тем самым я хоть в какой-то мере ублажу тех, кто выступает против использования музыкальных инструментов. А поэтические строки, исполняемые девушкой, я наложу на припев, повторяемый хором. Мои песнопения будут написаны пятистопным дактилем, принятым в арамейском стихе, который соединяет в себе пентаметр и гекзаметр {109} и который мне всегда нравился. Той ночью я сказал себе: «Я наполню пространство большой монастырской церкви и всех близлежащих церквей вдохновенной музыкой, которую источают крылья ангелов».

Примостившись у большого стола, я зажег светильник и с головой ушел в работу. Протянув руку к стоящей справа книжной полке, я снял с нее арамейский перевод псалмов, и, когда открыл его, глаза вдруг наткнулись на псалом номер пятнадцать {110} . Я записал первую строку из него, потом добавил свою — еще и еще. И вот что получилось:

Так я провел целую ночь — сочиняя и исправляя написанное, — исполненный нескончаемого душевного подъема. Незадолго до рассвета меня посетило невероятное вдохновение, которого я никогда не испытывал прежде. Строки ложились на чистый лист одна за другой — такие изящные, тонкие и точные…

Я вознамерился сочинить мелодии к семи ежедневным молитвам и молитвам на праздничные дни, чтобы потом их можно было объединить в отдельный акафист, а также написать для монахов специальный, наполненный глубоким смыслом гимн, предназначенный для тех, кто предпочитает молиться в келье. «В этом особом гимне, — сказал я себе, — изысканными словами я опишу самое сокровенное. Разобью его на три раздела: первый будет спокойным и немногословным, второй — размеренным и наполненным восхвалениями, а третий — быстрым и радостным, как шелест крыльев херувимов…»

Я твердо решил, что буду распределять время между медициной и сочинением стихов, врачуя там тела, здесь — души. И слова сотворят с человеком то, что не смогут сделать самые сильные снадобья, — ведь именно в словах заключается вечная и нетленная жизнь!

Той ночью в келью я так и не вернулся, заночевав, преисполненный внутреннего ликования, в библиотеке. На следующий день я пропустил утреннюю молитву и не пошел на завтрак, а остался в библиотеке до самого полудня. Заглянул Фарисей, желая удостовериться, что у меня все в порядке. Я успокоил его и показал, что у меня получилось, но он совсем не обрадовался. Когда я поинтересовался, в чем дело, Фарисей пояснил, что не любит пение, особенно женское. Я пожалел его и чуть было не сказал: «Нет, ты любишь пение, и голубей, и женщин, просто боишься всего этого, не позволяешь выказать свою любовь, потому и отвергаешь это чувство!» Но мне не хотелось злить Фарисея, открывая ему истину, которая была мне очевидна. К тому же он постоянно жаловался на мучившее его недосыпание. Я проверил его пульс, который оказался учащен, и поинтересовался, как он себя чувствует. Фарисей признался, что у него запор. Для прочищения кишечника я дал ему немного порошка вьюнка, смешанного с большим количеством аниса, а также успокаивающих трав, отвар которых он должен был пить в течение недели после второй ночной молитвы… Это было хорошее снадобье, и я решил, что оно ему подойдет.

Мы вышли из библиотеки и направились к большой церкви, где вместе с другими монахами я выстоял молитву шестого часа. После нее настоятель сказал, что мальчики-хористы и девушка придут ко мне завтра.

На следующий день ближе к вечеру мой покой был нарушен шумом детской возни. Детишки явились вместе с родителями. Их сопровождал дьякон, который осторожно постучал в мою дверь. Отворив ее, я увидел, что он привел шестерых мальчиков и двух девочек в возрасте от семи до девяти лет. Дружной толпой они ввалились внутрь, заполнив собой все пространство. Некоторые из них забавлялись с приятелями, другие таращились на меня во все глаза… Лица у всех были радостные, а выражение глаз — невинное, время еще не вытравило из них чистоту и непорочность. Всей компанией мы направились на церковный двор. Я предложил родителям отправляться по домам, но одна из матерей осталась стоять, и я со всей деликатностью, на которую был способен, объяснил, не поворачиваясь к женщине, что ей придется дожидаться возвращения сына или дочери возле церкви, на что она ответила, что не имеет отношения ни к кому из пришедших детей, а затем коротко произнесла:

— Я певица.

Пораженный неожиданным восторгом, я вздрогнул, однако не желая обнаруживать ни волнения, ни радости, взял себя в руки и обратился к детям:

— Проходите ко входу и становитесь в ряд по росту. А ты, дочь моя, — сказал я певице, — становись напротив них…

Дети выстроились слева от меня, и я попросил, чтобы каждый из них повторил первую строку пятнадцатого псалма. Их голоса оказались разными по чистоте, но звучание в хоре выходило терпимым. Детские голоса вообще отличаются удивительной чистотой и нежностью. Когда они закончили, я наконец повернулся к той, которая представилась певицей. Ей было около двадцати. Так мне показалось, во всяком случае. Я не очень хорошо рассмотрел ее, потому что вообще не люблю разглядывать женские лица, но меня привлек ее наряд, особенно черный шелковый платок, расшитый по краям тонкой вышивкой и скрепленный у шеи маленькой цветной застежкой, от которой в разные стороны разбегались складки. В здешних краях так не одевались, впрочем, выглядела девушка вполне скромно и достойно.

Потупив взор, я попросил ее исполнить первые строчки написанной мной песни и показал, как это нужно сделать. Она спросила, можно ли ей спеть немного по-другому, на тот церковный манер, к которому она привыкла, и я согласился. Девушка сдвинула со лба платок, отступила на два шага и подняла лицо к небу. В этот миг я смог наконец рассмотреть ее. А через мгновение, наполненное тишиной и благоговением, она запела… Что это был за струящийся голос, в изумительной чистоте снисходящий на нас с горней выси! Вокруг нас все вдруг наполнилось ароматом роз и благоуханием едва зазеленевших долин. «Помилуй меня, слабого… — пела она так, словно готова была заплакать, — …нет у меня защитника, кроме Тебя». Голос девушки переливался и звенел в тишине, разрывая мне душу и наполняя счастьем. Ее печальное пение было поистине восхитительным!