Корнелиус уже решил, что не пойдёт на дневной аукцион. У него не было никакого желания смотреть, как его вещи пойдут с молотка, пусть даже для них всё равно не хватило бы места в его новом доме, поменьше. Мистер Боттс обещал позвонить ему после окончания торгов и сообщить, какую сумму собрал аукцион.

В пабе Корнелиус впервые вкусно поел с тех пор, как от него ушла Паулина. После обеда он отправился в обратный путь в «Уиллоус». Он точно знал, во сколько подойдёт его автобус, и пришёл на остановку на пару минут раньше. Он уже привык, что люди избегают его.

В тот момент, когда Корнелиус открыл входную дверь, часы на деревенской церкви пробили три. Скоро Маргарет и Элизабет осознают, сколько они на самом деле должны заплатить, и он с нетерпением ждал дальнейшего развития событий. С широкой улыбкой он направился в кабинет и взглянул на часы, размышляя, когда можно ждать звонка от мистера Боттса. Телефон зазвонил, едва он вошёл в комнату. Корнелиус усмехнулся. Для мистера Боттса слишком рано, значит, это Элизабет или Маргарет, которым нужно срочно увидеться с ним. Он снял трубку и услышал голос Фрэнка на другом конце провода.

— Ты не забыл снять шахматы с дневного аукциона? — спросил Фрэнк, даже не поздоровавшись.

— О чём ты? — не понял Корнелиус.

— О твоих любимых шахматах. Ты забыл, что в случае если их не удастся продать утром, они автоматически переходят на дневные торги? Если ты, конечно, уже не распорядился, чтобы их сняли с аукциона, или предупредил мистера Боттса об их истинной стоимости.

— О Господи! — воскликнул Корнелиус.

Он бросил трубку и выбежал за дверь, поэтому не услышал, как Фрэнк сказал:

— Уверен, тебе лишь нужно позвонить помощнику мистера Боттса.

Бросив взгляд на часы, Корнелиус побежал по дорожке. Десять минут четвёртого — значит, аукцион только начался. Он мчался к автобусной остановке, пытаясь вспомнить, какой номер лота у шахмат. Но он помнил лишь, что всего в аукционе участвуют сто пятьдесят три лота.

Нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу на автобусной остановке, он смотрел на дорогу в надежде поймать такси и, к своему облегчению, увидел подъезжающий автобус. Хотя он гипнотизировал взглядом водителя, автобус не стал ехать быстрее. Когда автобус наконец остановился перед ним и раскрыл двери, Корнелиус вскочил в салон и сел на переднее сиденье. Ему хотелось приказать водителю отвезти его прямиком в аукционный дом на Хай-стрит, сколько бы это ни стоило, но он сомневался, что другим пассажирам понравится его план.

Не отрывая глаз от часов — 3:17, — он пытался вспомнить, сколько времени уходило на продажу каждого лота этим утром. Минута-полторы, подсчитал он. На своём коротком пути в город автобус останавливался на каждой остановке, и всю дорогу Корнелиус следил за движением минутной стрелки на своих часах. Наконец в 3:31 водитель добрался до Хай-стрит.

Даже двери, казалось, открываются слишком медленно. Корнелиус спрыгнул на тротуар и, хотя не бегал уже много лет, бросился бежать второй раз за день. Он преодолел двести метров до аукционного дома за рекордное время и совсем выбился из сил. Он вошёл в зал в тот момент, когда мистер Боттс объявил:

— Лот номер тридцать два, высокие напольные часы, купленные в имении…

Корнелиус пробежался глазами по залу и остановил взгляд на секретарше аукциониста, которая стояла в углу с открытым каталогом и записывала цену после каждого удара молотка. Он подошёл к ней, и вдруг мимо него быстро прошла какая-то женщина, которая показалась ему знакомой.

— Шахматы уже выставляли? — задыхаясь, спросил Корнелиус.

— Сейчас посмотрю, сэр, — ответила секретарша, листая каталог. — Да, вот они, лот двадцать семь.

— За сколько они ушли? — поинтересовался Корнелиус.

— За четыреста пятьдесят фунтов, сэр, — сообщила она.

Вечером Корнелиусу позвонил мистер Боггс и сообщил, что на дневных торгах было выручено 902 800 фунтов — гораздо больше, чем он ожидал.

— Вы случайно не знаете, кто купил шахматы? — был единственный вопрос Корнелиуса.

— Нет, — ответил мистер Боттс. — Могу лишь сказать, что покупатель не присутствовал лично и сделку оформлял поверенный. Он заплатил наличными и сразу забрал их.

Поднимаясь в спальню, Корнелиус признался себе, что всё прошло по плану, кроме страшной потери шахмат, и виноват в этом только он один. К тому же он знал, что Фрэнк никогда не заговорит об этом случае, и от этого ему было ещё хуже.

Телефон зазвонил в 7:30 утра, когда Корнелиус был в ванной. Очевидно, кто-то не спал всю ночь, глядя на часы и дожидаясь момента, когда приличия позволят его побеспокоить.

— Это ты, Корнелиус?

— Да, — ответил он, громко зевая. — Кто говорит? — спросил он, хотя сразу узнал голос.