Старик начал кашлять, трясясь всем телом.

– Послушай, меня не интересует, можешь ты все это терпеть или не можешь. Ты должен съесть этот хлеб. Или ты хочешь, чтобы я отдал его Яцеку?

Старик отрицательно покачал головой в знак того, что не хочет. Моше даже показалось, что он усмехнулся.

– Ну ладно, уговорил… – кивнул затем Ян.

Однако не успел он поднести хлеб ко рту, как вмешался Отто.

– Если ты хочешь отказаться от своей порции, Моше, – что ж, отказывайся. Однако она будет поделена между всеми остальными. Она принадлежит коллективу.

– Не смеши меня, Отто. Если разделить этот кусочек на девять частей, то такой части будет мало даже мышонку. Ты хотя бы раз попытайся подумать собственной головой, не спрашивая у своей партии, что тебе следует думать.

Моше снова принялся раскладывать клочки бумаги.

Дележ хлеба закончился, и началось его поедание. Одни ели медленно, с наслаждением, другие слопали свою порцию почти не жуя. Не прошло и минуты, как все было проглочено.

– На столе осталось несколько крошек, – вдруг сказал Моше. – Их ты тоже намереваешься делить, Отто?

«Красный треугольник», ничего не отвечая Моше на этот его провокационный вопрос, повернулся к Яцеку и сказал:

– Раз уж этот хлеб нашел ты, то, так и быть, крошки принадлежат тебе.

Яцек, поначалу слегка опешив от подобного заявления, затем с невозмутимым видом подошел к столу. Распрямив ладонь и проведя ее ребром по шершавой деревянной поверхности стола, он смел все крошки в подставленную другую ладонь. Потом запрокинул голову назад и – под завистливыми взглядами некоторых из заключенных – высыпал крошки себе в рот.

– Вот такой была бы премия за хорошую работу в твоем колхозе? – спросил у «красного треугольника» Моше.

Отто сердито отвернулся.

Берковиц стал медленно ходить, слегка волоча ноги, вокруг стола. Он то и дело останавливался, сдвигал очки на лоб и массировал себе переносицу. Он представлял собой человека, привыкшего быть хозяином своей собственной судьбы. Даже в лагере ему при помощи кое-каких влиятельных знакомых удавалось в определенной степени держать под контролем все то, что с ним происходило. А вот здесь, в этом бараке, его дальнейшая судьба почти полностью зависела от окружающих его людей… Берковиц подошел к Моше и, показав пальцем на клочки бумаги, спросил:

– Что это ты делаешь?

– Восстанавливаю листки бумаги.

– А зачем?

Моше пожал плечами.

– Не знаю, – ответил он. – Возможно, я делаю это потому, что больше мне заняться нечем. А может, чтобы не чувствовать себя сломленным эсэсовцами. А может…

Он замолчал на пару секунд – время, достаточное для того, чтобы положить на свое место два последних клочка. Теперь уже все листки были восстановлены. Они покрывали собой почти всю поверхность стола.

– Мне нравятся пазлы. Я всегда очень сильно ими увлекался. Herr Kommandantлюбит играть в шахматы, а я их терпеть не могу. От этих идеально ровных линий белых и черных квадратов мне становится аж тошно. А вот что они нравятся немцам – это меня не удивляет. Я же предпочитаю пазлы. Один раз я купил красивейший русский пазл из пятидесяти тысяч кусочков.

– Я никогда даже и не пытался возиться с пазлами.

– Ты был слишком занят накопительством денег, Берковиц. Скажи честно, тебе когда-нибудь доводилось наслаждаться приятным бездельем? Тебе доводилось потратить два или три часа своего времени на занятие, от которого нет абсолютно никакого толку?

Берковиц прикоснулся ладонью к разложенным на столе обрывкам.

– Видишь? – продолжал Моше. – Чтобы правильно разложить части пазла, нужно уметь замечать мелкие детали. Вначале главной подсказкой тебе служат цвета. Затем старайся научиться различать контуры, изгибы… Чтобы добиться успеха, ты должен выработать у себя способность выявлять даже самые незначительные различия, однако при этом не следует упускать из виду общую картину. У тебя ничего не получится, если ты всецело сконцентрируешься на одних лишь мелких деталях. Ты должен постоянно представлять себе изображение в целом. Общее и частное, большое и маленькое – заставляй себя думать одновременно об обеих этих противоположностях.

– Не обращай на него внимания, – вмешался Элиас. Его лицо было мертвенно-бледным. – Он всегда говорит так, чтобы запудрить людям мозги. Он скажет что-нибудь одно, а через десять минут – уже абсолютно другое.

– Ну все, хватит! – Алексей, стоявший чуть поодаль, подскочил к столу и одним размашистым движением смахнул со стола тщательно разложенные фрагменты. – У меня уже башка разболелась от этой твоей дурацкой болтовни!

Моше едва успел отпрянуть, чтобы его не задела могучая рука Алексея. Затем он, дождавшись, когда даже самые маленькие и легкие из сброшенных со стола клочков, немного попорхав в воздухе, упадут на пол, с невозмутимым видом снова принялся их собирать.