Женщина мысленно улыбнулась – улыбнулась самой себе.

С решительным видом ухватившись за спинку кровати, ее муж сумел заставить себя подняться на ноги.

– Я иду в ванную, – провозгласил он таким тоном, будто это было объявление войны.

Женщина направилась в кухню, настолько маленькую, что в ней с трудом могли одновременно разместиться два человека. Она зажгла на плите огонь и водрузила на него приготовленную еще с вечера здоровенную кастрюлю. Затем она распахнула дверцу старого, выкрашенного в белый цвет шкафа (они не меняли мебель еще с пятидесятых годов) и достала кухонную утварь, чтобы накрыть на стол. Она положила все на поднос и отнесла в гостиную – самое красивое помещение их квартиры. Пол здесь был деревянным, а по потолку змеился лепной гипсовый орнамент. Дневной свет вливался через три окна (все три – в одной стене), обращенные на маленький – районного значения – парк. В центре комнаты стоял длинный узкий стол, подходивший скорее для ресторана или для зала проведения свадебных торжеств, чем для обычной квартиры.

Шаркая зелеными тапочками из грубой шерсти, женщина подошла к столу, поставила поднос в центр и принялась расставлять приборы: металлические миски кое-где уже слегка потершиеся и покрытые небольшими вмятинами. Старые-престарые миски… Женщина действовала в строгой последовательности. Первая миска, вторая, третья… Всего десять. Она окинула взглядом стол и убедилась, что все стоит исключительно симметрично. Затем вернулась на кухню и заглянула в стоящую на плите кастрюлю. В ней бурлила коричневатая жидкость. Это был кофе – не настоящий, а так, суррогат. Женщина, зачерпнув немного ложкой, попробовала на вкус и тут же погасила огонь.

Потом из ящика в кухонном шкафу она извлекла большой бумажный пакет. В нем оказалась круглая буханка черного хлеба. Женщина, напрягаясь, принялась орудовать зазубренным ножом. Хлеб был старым и черствым и на вид совсем не аппетитным. Она неторопливо отрезала десять одинаковых кусочков, делая паузы, чтобы оценить взглядом размеры каждого из них. Сложив кусочки в корзинку, вернулась в гостиную и, двигаясь вокруг стола, клала по одному кусочку рядом с каждой миской. После, пошатываясь от тяжести, она принесла в гостиную из кухни кастрюлю с кофе и начала разливать коричневую жижу старым и сильно искривившимся черпачком – почти до краев в каждую миску. Когда она закончила, из ванной появился ее муж – умывшийся и побритый. На нем был белый халат.

– Ты уже все приготовила, – констатировал он, явно разочарованный тем, что не смог помочь супруге.

– Оденься и приходи…

Мужчина вышел в другую комнату, но вскоре снова был в гостиной, облаченный теперь в светло-коричневый костюм из неплотной шерсти. Слишком длинные брюки мели по полу, а манжеты рубашки слишком уж выступали из рукавов пиджака. Когда-то давно это был, в общем-то, неплохой костюм, но теперь он выглядел весьма потрепанным.

Супруги сели рядом: он занял место по центру, а она – слева от него.

Мужчина отломил чуточку от лежащего перед ним ломтика черствого черного хлеба и обмакнул его в кофе-суррогат, чтобы размягчить. Еще остававшиеся у него зубы были уже не такими крепкими, как когда-то, однако он даже и думать не хотел о том, что ему пора бы обзавестись протезами. В глубине души он все еще чувствовал себя молодым мужчиной, которому чудом удалось выжить в аду… Он стал очень осторожно жевать хлеб и с усилием проглатывать его. Женщина последовала его примеру.

Кроме них двоих за столом никого не было. Остальные восемь мисок стояли на столе и из них вверх устремлялись тоненькие струйки пара, рассеивающиеся в воздухе на полпути к потолку. Восемь кусочков хлеба, казалось, напряженно ждали, когда же их съедят. Мужчина положил в рот еще немного хлеба и отхлебнул чуть-чуть кофе, а женщина ограничилась лишь несколькими крошками. Они завтракали подобным образом в сосредоточенном и торжественном молчании, которое ни один из них не осмелился бы нарушить. Их глаза были задумчивы – словно перед их мысленным взором мелькали какие-то давнишние ужасные сцены.

Прошло минут десять, но никто так и не произнес ни слова, а остальные восемь кусков хлеба и восемь мисок с кофе так и остались нетронутыми. От коричневой жидкости уже не поднимался пар: кофе постепенно остывал. Женщина взглянула на миски, наполненные кофе, и на разбросанные по скатерти крошки.

– Ты закончил, hartsenyu? [3] – спросила она у мужа.

Тот кивнул и поднялся из-за стола.

– Будешь одеваться? – поинтересовался он.

Женщина отрицательно покачала головой.

– Сегодня утром я что-то чувствую себя утомленной. Иди один. Если раввин спросит, почему я не пришла, скажи, что мне нездоровится.

Мужчина на мгновение замер, удивившись решению своей супруги.

– Ты уверена?

– Иди. Я тут немного приберу, а потом, пожалуй, приму ванну. Тебя ждать к обеду?

Мужчина, хотя он и не был уверен в том, что в словах его жены и в самом деле содержится вопрос, все же кивнул. Затем надел пальто и широкополую шляпу, которая, очевидно, вышла из моды, но которую он неизменно носил еще с тех времен, когда ему было тридцать.

Возле двери, как и каждый день в последние полсотни лет, супруги легонько поцеловали друг друга в щеку. Затем мужчина покинул прихожую, не произнеся ни слова.

Через иллюминатор сильно накренившегося самолета мужчина, одетый в светло-синий костюм, увидел далеко внизу под собой аэропорт имени Кеннеди во всех деталях. Воздух был чист и прозрачен. Такой воздух над Нью-Йорком отнюдь не частое явление. Приближался момент посадки, и по мере этого мужчину – человека лет шестидесяти, но еще довольно моложавого, высокого, светловолосого, с залысинами, с умными и проницательными голубыми глазами – все больше и больше охватывало беспокойство. Он преодолел более восьми тысяч километров, однако охотно отправился бы назад немедленно, этим же самолетом, если бы такое было возможно, даже не покидая салон и даже не ступив ногами на твердую землю. Но это было невозможно. Он осознавал, что поворачивать нельзя и что он должен завершить то, что начал более года назад.