– Гнусные свиньи, – пробормотал стоявший рядом с Моше Аристарх. Было непонятно, кого он имеет в виду: то ли немцев, то ли тех, кто удрал.

Штурмбаннфюрер быстро спустился с помоста и, усевшись в «Опель», уехал. Ему, коменданту лагеря, теперь предстояли немалые хлопоты: если обнаруживалось, что из лагеря кто-то сбежал, за пределами периметра, обозначенного караульными вышками, надлежало выставить часовых (обычно их там не было). В течение трех дней и трех ночей лагерь, освещенный ночью почти так же ярко, как днем, будет тщательно обыскиваться вплоть до самого дальнего и труднодоступного уголка. Охота за беглецами началась.

– Разойдись!

Поверка закончилась. Заключенные могли расходиться по блокам. Они с трудом волочили ноги, обутые в деревянные башмаки, которые почти при каждом шаге увязали в грязи. Башмаки приходилось с силой выдергивать из липкой жижи, стремившейся засосать их как можно глубже. Стараясь высвободить свою деревянную обувь, заключенные невольно сдирали кожу на ногах, и она покрывалась волдырями и кровоточащими ссадинами. Было бы намного удобнее идти босиком, однако эсэсовцы всегда сурово наказывали тех, кто пытался это делать.

Моше, сумевший раздобыть себе в «Канаде» пару добротных кожаных ботинок, сейчас шел без каких-либо проблем рядом с Аристархом, которому каждый шаг давался с трудом.

– Аристарх, а ты знаешь, кто именно убежал?

Аристарх в ответ лишь разразился ругательствами.

Затем они молча повернули к блоку 24. Войдя внутрь, каждый двинулся к своему месту на нарах и устало рухнул на постель.

Моше растянулся на тоненьком соломенном тюфяке на самом нижнем ярусе. От тюфяка исходил тошнотворный Вшах, потому что «мусульмане» с верхних ярусов иногда, будучи не в силах подняться, мочились и испражнялись прямо на нарах, и затем все это потихоньку стекало вниз. В этом заключался один из недостатков пребывания на самом нижнем ярусе. Зато с этого яруса можно было без труда вставать ночью, чтобы пойти в уборную и слить из своего организма воду, поглощенную при поедании похлебки. Кроме того, Моше удавалось утром одним из первых заскочить после команды «Подъем!» в умывальную комнату, чтобы совершить ежедневное символическое омовение, и его чаще всего не успевал при этом ударить ни Block"altester, [16] ни кто-нибудь из его помощников.

Вскоре весь блок 24 наполнился неприятными запахами: от человеческих тел исходило влажное тепло, расползавшееся по внутреннему пространству.

В течение последних нескольких недель – по мере того как приближались советские войска – суточные рационы становились все более и более скудными. Wassersuppe [17] постепенно превращалась почти в одну только воду, и на дне миски можно было найти лишь крохотные кусочки репы и картошки. Когда же вдруг в котле на поверхность всплывал кусочек мяса, заключенные, стоящие с мисками в очереди за своей порцией еды, начинали дрожать от волнения. Происхождение этого мяса вызывало кое-какие сомнения, но большинство заключенных старалось об этом не думать.

Моше услышал, как зазвонил колокол, возвещающий об окончании очередного рабочего дня в концлагере. Вскоре должны были принести похлебку, и поэтому, когда открылась входная дверь, Моше ничуть не удивился. Однако вместо трех помощников капо, несущих привычные котлы, в барак зашли трое эсэсовцев.

– Aufstehen! [18]

Заключенные поспешно слезли со своих лежанок и замерли перед нарами.

Унтерштурмфюрер [19] достал из кармана своего кителя сложенный вчетверо лист бумаги и, расправив его, начал читать бесстрастным голосом:

– А-7713…

Эсэсовец произносил номера в абсолютной тишине. Заключенные прекрасно знали, что означает данный список. Моше прислушивался к произносимым номерам без особого интереса, потому что подпольная торговля, которой он довольно бойко занимался, делала его человеком незаменимым, а потому – неприкосновенным. По мере того как перечислялись номера, Моше пытался определить, кому из заключенных они принадлежат. Некоторых из них он знал лично – вместе с их номерами, – других распознавал но их реакции на слова немца. Среди названных оказались: Элиас – польский раввин, наотрез отказывавшийся от пищи – то есть самого ценного из всех «благ», которые имелись у заключенных концлагеря – во время Йом Киппура; [20] Ян – «мусульманин», который был уже неправдоподобно старым для того, чтобы все еще умудряться выживать В концлагере, но которого наверняка уже скоро бы «отсортировали» (он едва держался на ногах и беспрерывно кашлял); Отто – «красный треугольник», [21] невысокий и крепко сложенный, пользовавшийся уважением у многих заключенных и – в короткие периоды отдыха – не упускавший ни малейшей возможности поразглагольствовать о революции и о пролетариате; Берковиц – высокий худой еврей с проницательным и одновременно отрешенным взглядом, заявлявший, что он очень богат (ему каким-то непонятным образом удалось сохранить здесь, в лагере, свои круглые очки с металлической оправой)… Затем прозвучал номер совсем недавно прибывшего в лагерь заключенного, о котором Моше еще совсем ничего не знал и который представлял собой худосочного юношу. После этого эсэсовец запнулся – он как будто не смог рассмотреть написанный на листке очередной номер. Освещение внутри барака и в самом деле было очень тусклое.

– 116125…

Это был номер Аристарха! Моше повернулся к нему. Лицо у еврея вытянулось от изумления, но это чувство тут же сменилось отчаянием. Аристарх посмотрел на Моше, словно бы прося у него помощи или, возможно, разъяснений. Однако они так и не обменялись даже словом, потому что прозвучавшие затем еще три номера вызвали замешательство и у самого Моше.

Первый из них принадлежал помощнику капо Алексею, обычному украинскому уголовнику, грубому и жестокому, которому нравилось избивать заключенных. Он был высоким и еще довольно крепким благодаря тому, что отнимал у «мусульман» еду и съедал ее сам. Услышав, что в эту «компанию» угодил и Алексей, Моше удивился, но не очень: Block"altesten, [22] Stuben"altesten [23] и их помощники находились под постоянной угрозой, что попадут в немилость. Им, правда, предоставляли кое-какие поблажки (давали еды побольше и получше, освобождали от работы), однако взамен они должны были обеспечивать эсэсовской администрации лагеря железную дисциплину среди заключенных – дисциплину, основанную на насилии и страхе. За малейший просчет или недостаточное рвение их смещали с постов, наказывали или – в самых худших случаях (например, когда из лагеря убегал какой-нибудь заключенный, за которым они должны были присматривать) – убивали. Поэтому даже те капо, которые изначально были полны благих намерений, волей-неволей становились жестокими и безжалостными.

Восьмым был назван номер Яцека – капо, который недавно стал старостой блока. Это был спокойный и расчетливый поляк, с которым Моше пару раз доводилось проворачивать кое-какие выгодные делишки по части обмена различными ценными предметами. Тому, что сейчас прозвучал номер Яцека, Моше почти не удивился: раз уж карали помощника капо – Алексея, – то вполне естественно, что вместе с ним «зацепили» и самого капо.

А вот когда назвали самый последний номер, Моше едва не разинул рот от изумления.