– Комендант хочет, чтобы вы решили, кто из вас будет отправлен на расстрел, не позднее…

Обершарфюрер сделал паузу и посмотрел поочередно на каждого из заключенных.

– …шести часов утра.

H"aftlingeнапряглись еще больше. Никто не решился произнести ни слова – никто, кроме Моше.

– Но… – начал было он.

Обершарфюрер с угрожающим видом приблизился к нему.

– Ты плохо расслышал, Моше? Я сказал: «Не позднее шести часов утра».

– Алексей уже мертв, и именно его мы и выбрали…

– Комендант приказал, чтобы одного из вас поставили к стенке и расстреляли. Расстреляли, понятно? Расстреливать будет линейный взвод. Как предусмотрено инструкцией. Алексей же погиб во время попытки бегства. Это совсем другое дело.

Он повернулся на каблуках и пошел прочь. Моше закрыл за ним дверь.

– Теперь нам придется начинать все сначала, – сказал он.

– Пойдем доиграем, папа?

– Нет, Феликс. Сейчас уже слишком поздно. Тебе пора ложиться спать.

– Папа, мы не закончили партию! Мне не хотелось бы заставлять все эти фигуры стоять на доске и ждать аж до утра… Они устанут!

– Не устанут. Это всего лишь деревянные шахматные фигуры, Феликс.

– Неправда! У них ведь уже даже есть имена!

Мальчик посмотрел умоляющим взглядом на мать. Та ласково погладила его по голове и затем повернулась к мужу:

– Не будет большого вреда, если Феликс ляжет спать чуть-чуть попозже. Идите наверх. Я тем временем наведу здесь порядок… Когда я закончу, Феликс, я приду за тобой и уложу спать.

Мальчик поспешно встал со стула. Шахматы интересовали его не так уж сильно, однако они были хорошим поводом для того, чтобы лечь спать чуть-чуть попозже.

– Хорошо, – кивнул Брайтнер. – Пойдем, Феликс.

Отец и сын поднялись вверх по лестнице, направляясь в комнату на мансардном этаже. Феликс перескакивал с одной ступеньки на другую с фальшиво-показной бодростью уже уставшего, но не желающего ложиться спать ребенка.

– Ты уверен, что еще хочешь поиграть, Феликс?

– Ну конечно, папа!

Они расположились у шахматной доски – каждый со своей стороны.

– Чей ход, папа?

– Твой, Феликс.

Мальчик ухватился пальцами за пешку и передвинул ее сразу на три клетки вперед.

– Так нельзя, Феликс. Пешка может перемещаться только на одну клетку за один ход.

– Но эта моя пешка – особая, папа. Я ее натренировал. Ее в казарме заставляли делать много всяких физических упражнений – с утра и до вечера. Сначала она научилась перемещаться на две клетки за один ход, а затем даже и на три… Понимаешь, я создал специальный отряд – отряд пешек-прыгунов. Они такие прыткие, что могут напасть даже на коня.

Брайтнер улыбнулся.

– Это – пешка, Феликс. Она перемещается за один ход только на одну клетку, причем только вперед. Кроме того, не нужна тебе никакая пешка-прыгун.

Феликс окинул взглядом шахматную доску. Его уже клонило в сон, а потому мысли у него путались. Он, не долго раздумывая, сделал ход какой-то фигурой. И вдруг отец съел его пешку слоном. Мальчик едва не заплакал.

– Минус еще одна пешка, – сказал Брайтнер сыну. – Теперь у тебя, если не считать короля, осталось только восемь фигур.

– Я все равно выиграю, папа.

Брайтнер улыбнулся:

– Посмотрим.

– Кто-то хочет что-нибудь сказать?

Моше глянул на Отто. Даже этот несгибаемый политзаключенный и тот, похоже, выдохся. Усталость, голод, жажда – все это уже начало сказываться.

– Берковиц?

– Мы можем проголосовать еще раз…

– Вот только толку от этого все равно не будет, разве не так?

Моше посмотрел на остальных заключенных. Иржи отвел глаза. Мириам молча сидела в углу, сосредоточенно о чем-то думая.

– А если мы откажемся выбирать? – спросил Элиас.

– То есть как это откажемся?

– Когда завтра утром время выйдет, мы скажем коменданту, что мы никого не выбрали. Давайте отдадим себя в руки Господа.

Берковиц, обдумав слова Элиаса, сказал:

– Ну и чего мы тем самым добьемся? Нас просто расстреляют всех восьмерых.

– Неужели вы не понимаете? Мы и так уже обречены. Всеобречены. Даже ты, – Элиас повернулся к Паулю. – Да, даже ты обречен, хотя твой отец – генерал-майор. Русские находятся всего лишь в нескольких сотнях километров отсюда. Очень скоро этот ваш могучий рейх рухнет, причем с позором. Думаешь, в Берлине о тебе сейчас кто-то переживает? Ты тешишь себя надеждой, что твой отец тебя защитит, а ведь ты даже не знаешь, жив ли он.