Бывший эсэсовец, вздохнув, промолчал: реплика Элиаса угодила прямо в цель.

– Брайтнер вполне может сказать, что ты погиб в результате несчастного случая – например, несчастного случая, подстроенного каким-нибудь мерзким евреем.Он, Брайтнер, пытался тебя защитить, но судьба распорядилась так, что… Здесь, в лагере, есть тысяча вариантов того, как можно умереть. А результат все равно один.

– Нам неизвестно, действительно ли Брайтнер хочет убить нас всех восьмерых, – сказал Берковиц. – У нас нет никаких оснований так полагать.

– Мы в любом случае все умрем – то ли здесь, то ли в крематории. Однако если мы не станем называть Брайтнеру ничьего имени, мы победим, а он проиграет. Это будет означать, что ему не удалось нас сломить. Мы окажемся более сильными, чем он, – несмотря на всех его часовых и все его пулеметы. Он может отправить нас на тот свет, но он, по крайней мере, не может заставить нас обрекать кого-то одного на смерть.

Моше подошел к мужу женщины, которую любил. На его губах играла свойственная ему ироническая улыбка.

– У нас есть возможность пожертвовать одним из нас ради спасения остальных семерых. Этого, по-твоему, мало, Элиас? Вспомни, что Авраам был готов пожертвовать своим сыном Исааком. А у нас, к счастью, есть возможность пожертвовать не сыном, а всего лишь тем, кто нас мучил.

Моше посмотрел на Яцека. Тот выдержал его взгляд.

Берковиц кивнул. Отто тоже дал понять, что согласен.

– Смерть Алексея не принесла никакого результата, – сказал Моше. – А потому теперь…

– …у вас не остается никого, кроме меня, – усмехнулся Яцек, не выказывая абсолютно никакого страха.

– Думаю, что все остальные со мной согласны.

– Да, – без малейших колебаний сказал Отто.

– Да, я тоже согласен, – кивнул Берковиц.

– Иржи?

– Какой смысл об этом спрашивать? Посмотрите сюда, – Иржи закатал одну из своих штанин аж до паха. Его ляжка была покрыта синяками. – Ты это помнишь, Яцек? Когда Алексей был занят чем-то другим и не мог никого бить, ты лично дубасил меня, чтобы угодить немцам.

– Элиас?… Хотя нет, ты не будешь голосовать, это нам уже известно. Пауль?

Немец пожал плечами:

– Я не возражаю.

– Остается Мириам, – заметил Берковиц.

Мириам подняла голову и посмотрела на мужчин.

– Я не знаю, кто такой Яцек, я с ним не знакома. Поэтому не могу ничего сказать. Я знаю только одно: он хочет жить, а я – нет.

– Мириам… – обратился к ней Моше, однако она не дала ему возможности договорить.

– Моше, – сказала она, – ты всегда пытался выступать в роли посредника, разве не так? Это твое ремесло. Посмотри на них, – она стала показывать ему поочередно на всех остальных заключенных, начав с Берковица. – Он хочет жить ради своих денег. Отто – ради своей революции. Пауль – ради своего фюрера. Элиас – ради своего Бога. Иржи – ради своей сцены. А ты, Моше… Она подошла к нему и, вытянув руку, погладила его по щеке. Ее голос смягчился.

– Ты хочешь жить, потому что ты любишь жизнь. Она кажется тебе удивительной. Даже здесь, в этом лагере, ты не перестаешь ею наслаждаться. Ведь правда?

Моше опустил глаза.

– У всех имеются убедительнейшие основания для того, чтобы стремиться выжить. У вас есть нечто большее, чем вы сами, и оно вас поддерживает, дает вам силы. А я не… – К глазам Мириам подступили слезы. – Я жила только ради Иды. Я не верю в Бога. (Элиас вздрогнул.) Уже больше не верю. Я не верю в деньги и тем более в революцию, а про фюрера я думаю, что он всего лишь психопат… Позовите коменданта и скажите ему, что вы выбрали меня. Мне не хватает мужества броситься на проволочные заграждения, чтобы меня убило током… Поэтому…

Мириам замолчала.

Элиас, Моше, Иржи и Берковиц растерянно переглянулись.

– Нет, Мириам, – сказал Моше. – Мы этого не сделаем.

Яцек больше не стоял на одном месте (он подпирал спиной стену), а начал ходить взад-вперед по бараку. Он ходил, обхватив себя руками: он, казалось, пытался таким способом защититься.

– Получается, остался только я, – наконец сказал он.

– А чего ты ожидал? Что мы будем благодарны тебе и то, когда ты бил нас сам или заставлял бить нас своих прихлебателей? – Отто с трудом сдерживал гнев.

– Я вас бил, это правда.

– Ты пускал в ход палку каждый раз, когда у тебя появлялась такая возможность.

Яцек встал прямо напротив «красного треугольника»:

– А вот это неправда, Отто, и ты это знаешь.

– Ты…

– Я бил вас только тогда, когда это было действительно необходимо, когда я попросту не мог этого не делать…

– …что случалось довольно часто, – перебил его Моше. – Ладно, хватит, Яцек. Тебе не удастся выставить серя в роли жертвы. Не говори, что поступать так ты был вынужден. Никто не заставлял тебя становиться капо. Многие от этого отказывались.