Шрифт:
– Вот и ступайте к ратрактору. Я вас внизу не держу.
– Пожалуйста, Курт!
– Нет и еще раз нет! Не дай бог что-то случится, а мне отвечать. И не стойте у турникета, я с вас глаз не спущу! Сколько можно меня обманывать?!
– Ты о чем?
– Ни о чем!
– Кто тебя обманул?
– Никто!
– Курт?..
– Ладно, – вздыхает смотритель. Мысль о судьбе незнакомой девушки отчего-то не дает ему покоя. Почему бы не рассказать о происшествии доктору? – Какая-то ненормальная крутилась тут полчаса назад, делала вид, что читает правила, а потом – раз, шмыгнула в кабину, только ее и видели.
– Прямо так и шмыгнула? В ботинках и с лыжами?
– В том-то и дело, что без них. Даже вместо комбинезона – обычные джинсы.
– А… – теряет Катарина интерес к разговору, – чья-то гостья в одном из горных отелей.
– Вы думаете? – Такая очевидная мысль Курту в голову не приходила.
– А зачем еще отправляться туда в такую погоду? – пожимает плечами врач.
– Действительно, – вынужден согласиться смотритель, но нарастающая необъяснимая тревога его не отпускает.
– Так ты меня пустишь к фуникулеру? – предпринимает Катарина последнюю, безнадежную попытку.
– Ни за что!
– Пожалуйста!
– И не просите! Идите к ратрактору! – отрубает смотритель и, глядя вслед направившейся к вездеходам женщине, ворчит себе под нос: – Тоже мне, нашлась тут… «пожалуйста, пожалуйста».
15
– Спасибо, – благодарит Соня официанта, пытаясь говорить безразлично-вежливо. Она искренне надеется, что ей удается скрыть свое душевное состояние, хотя голос дрожит. Соня заглядывает в счет. «Платить или подождать? Сидеть просто так или заказать что-то еще?» Она смотрит на часы в сто пятидесятый раз за последние пять минут и с трудом сдерживается, чтобы не вскочить и не начать взволнованно вышагивать туда-сюда.
Кафе было последним пунктом в инструкции. Зал почти пустовал. Кроме нее за столиками – парочка юнцов, не разжимающих рук и не сводящих друг с друга глаз, и мужчина лет сорока с небольшим, равнодушно потягивающий глинтвейн. Влюбленных Соня отметает сразу, они абсолютно не соответствовали воображаемому портрету покупателя фальшивых партитур, а вот любитель горячительного вызывает поначалу небезосновательные подозрения. Во-первых, он похож на иностранца: темные с поволокой глаза, черные волнистые волосы и оливкового цвета кожа – удивительная для австрийца внешность. Во-вторых, сидит за самым дальним столиком в углу, что может свидетельствовать о желании остаться незамеченным. В-третьих, через некоторое время он начинает проявлять признаки беспокойства: поглядывал то на запястье, то на дверь, что делает его ожидание совершенно очевидным.
«Почему он так переживает? – спрашивает себя Соня. – Я же здесь, уже пришла. Может быть, он не догадывается, что я – это я? Но меня и не спрашивали о том, как я выгляжу. Значит, они не предполагали, что могут возникнуть проблемы, или они просто об этом не подумали. Нет, не может быть. Люди, присылающие такие инструкции, просчитывают каждый шаг. А что, если самой к нему подойти? Поинтересоваться, не меня ли он потерял, или спросить, как он относится к Моцарту. Да, точно. Спрошу про композитора, и все сразу станет понятным. А если он – обыкновенное передаточное звено и понятия не имеет, что именно должен забрать? Тогда фамилия Вольфганга Амадея заставит его сильно удивиться. Что же делать? Нет, это явно он. Уже ерзает и нервно постукивать подушечками пальцев по столу. Или спросить, не должен ли он мне что-то передать? Может, они не собираются переводить деньги на благотворительный счет и придумали какой-нибудь другой способ оплаты. Например, убить меня, и концы в воду».
Удушливый ком сжимает горло, Соня с трудом делает глубокий вдох, прогоняя страх, заставляющий отбивать мелкую дробь ногами под столом. «Нет. Зачем им от меня избавляться? Я их не знаю, выдать не могу. Даже если полиция выйдет на меня, вся информация, которой я обладаю, – почтовый адрес, который наверняка уже недействителен. Нет, максимум, что они могут сделать, – не заплатить».
Мужчина, опознанный как иностранец, хватает салфетку и вытирает выступивший на лбу пот, затем сжимает руки в кулаки и начинает раскачиваться на своей скамейке вперед-назад, не спуская напряженных и вместе с тем растерянных глаз с закрытой двери. «Сейчас расплачусь и подойду к нему, – решает Соня, делая знак официанту. – Это определенно он».
Дверь распахивается, и в кафе заходит женщина в ярком ультрамариновом комбинезоне. Предполагаемый ценитель каллиграфии вскакивает и бросается к ней.
– Элиза!
«Не он», – понимает Соня, которой тут же становится не по себе.
– Сколько можно! – набрасывается мужчина на вошедшую даму.
– Да я всего полчаса покаталась! – кокетливо защищается она. Заметно, что беспокойство кавалера ей приятно.
– Ты же видишь, что на улице делается! Давно пора спускаться отсюда!
– Боишься, Антонио? – поддразнивает спутника женщина.
– Не хочу свернуть себе шею!
– Ладно тебе, успокойся. Сейчас выпью кофе и поедем.
– Какой кофе! Ты с ума сошла! Едем немедленно!
Мужчина хватает женщину за руку и вытягивает на улицу.
Соня тоскливо наблюдает через стекло, как они вставляют ботинки в лыжи и начинают спускаться. Пара пропадает из виду уже через доли секунды. Плотная снежная пелена поглощает их, и Соне страшно даже подумать о том, что происходит снаружи.