Хотя Фелисити и вздрогнула при слове «удовлетворение», так как заподозрила, что Видаль пытается втайне посмеяться над ней, упомянув о сексуальном наслаждении, она сумела не выдать себя.

– Причиной того, в чем я тебя обвинил этой ночью, является моя… моя гордость, а не твое поведение, – продолжал он. – В твоих глазах я видел искреннее желание и…

– И поэтому ты долго считал, что я сплю со всеми без разбора? – закончила за него Флис. Ее лицо вспыхнуло от фразы «искреннее желание». Конечно, она хотела бы возразить, однако это было ей не по силам. Молодая женщина была против продолжения этой темы, а потому решительно бросила: – Не стоит больше ничего говорить. Мне известно, что двигало тобой. Я тебе никогда не нравилась, и ты осуждал меня еще до того, как мы впервые встретились.

– Неправда.

– Да, это так. Ты помешал мне общаться с отцом, помнишь?

– Это было…

– Это яркий пример твоего отношения ко мне. Я была недостаточно хороша, чтобы писать моему отцу – так же как моя мать не годилась ему в жены. Ладно, по крайней мере, отец переосмыслил наши отношения, даже если ты продолжал добиваться того, чтобы он забыл о нас навсегда.

«Возможно, ради ее же блага, Флис лучше продолжать верить в то, что она говорит», – решил Видаль.

Но он не смеет и не будет навязывать Флис свою любовь – любовь, которая ей не нужна. Пусть даже она и хочет его. Наверное, он слишком поздно понял, что любить – означает ставить на первое место счастье женщины. Теперь будет постыдным и неправильным пытаться убедить Флис, что ее первый сексуальный опыт может перерасти в любовь. Он не посмеет так поступить. Даже если Фелисити уйдет от него.

Дом цветущего миндаля словно ожил с появлением Флис. Прогулка по нему напомнила молодой женщине, как она бродила в последний раз по дому, в котором выросла. Флис размышляла о своих родителях, пока переходила из комнаты в комнату, сожалея об их несчастной любви. Два мягких нежных человека, увы, оказались недостаточно сильными, чтобы бороться с теми, кто не позволял им быть вместе.

«Но я являюсь живым доказательством их любви», – напомнила она себе, когда оказалась на пороге главной спальни. Видаль упомянул, что ее отец предпочитал спать в маленькой комнатке, расположенной в конце коридора, больше напоминающей кладовую, с очень простым убранством. Эта же полупустая спальня не могла ничего рассказать Флис о Филиппе.

Теперь, после того как она осмотрела весь дом, ей осталось только ждать возвращения Видаля. И стараться не вспоминать о проведенной вместе с ним ночи. Будучи шестнадцатилетней девчонкой, Фелисити часто втайне грезила, как они с Видалем занимаются любовью. Наконец это случилось. Сейчас Флис больше всего на свете хотела, чтобы это произошло еще раз – и еще раз. Она мечтала, чтобы это наслаждение было даровано ей одной, чтобы Видаль принадлежал только ей.

«Что же я наделала?» – с горечью размышляла Фелисити. Доказав Видалю его ошибку, она всего лишь заменила одну душевную боль другой. Флис больше не испытывала тот гнев, за которым она могла скрыть свои истинные чувства к Видалю. Свои настоящие чувства. Можно ли влюбиться в шестнадцать лет на всю жизнь? Можно ли, испытав первую близость со своей первой любовью, желать этого человека всегда? Сердце тут же подсказало ответ: она любит Видаля, и ее злость на него все эти годы смешивалась с болью из-за того, что он не разделяет ее чувства.

Она любит Видаля…

Из окна главной спальни Флис увидела приближающуюся к дому машину Видаля. Он приехал за ней, и скоро они возвратятся в Гранаду. А потом она вернется в Лондон. И будет жить там одна. Без Видаля. Сможет ли она это вынести? Придется.

Флис спустилась в вестибюль в тот момент, когда Видаль открыл дверь:

– Ты сегодня увидела все, что хотела?

Флис смогла лишь слабо кивнуть в ответ, так как боль в сердце не позволяла ей спокойно говорить с ним.

Позднее в этот же день по пути в поместье Флис думала, что теперь цитрусовый аромат всегда будет напоминать ей долину Лекрин, прикосновения Видаля, его страстные поцелуи и то, как он овладел ею. Горькие воспоминания.

Переполох царил в гранадском особняке. Фелисити было известно, что герцог де Фуэнтуалва собирается в конце недели улететь в Чили на важные переговоры.

– Знаю, это глупо, но я не могу спокойно думать о том, что Видаль полетит в Южную Америку. Я сразу вспоминаю о гибели его отца и начинаю волноваться за жизнь Видаля. Конечно, я не собираюсь говорить ему об этом, так как он посчитает, что я слишком переживаю, – призналась герцогиня во время завтрака на террасе. Это было спустя два дня после возвращения Флис из замка. – Полагаю, ты скоро вернешься в Англию, – добавила мать Видаля, – но ты должна не терять с нами связь, дорогая. В конце концов, ты член нашей семьи.

«Член их семьи? Не сомневаюсь, что Видаль категорически против этого», – горько усмехнулась про себя Фелисити.

Будто почувствовав, что речь идет о нем, Видаль вышел из дома и присоединился к ним, поцеловав герцогиню и улыбнувшись Флис. Правда, при этом он бросил на молодую женщину холодный и пренебрежительный взгляд.

– Я договорился о твоей встрече с сеньором Гонзалесом на завтрашнее утро, – сообщил он ей, – чтобы как можно скорее начать оформление документов по продаже дома твоего отца.

– Я не собираюсь продавать дом.

Эти слова вырвались против воли Флис. Она удивилась сказанному ею не меньше, чем Видаль. До этого момента Флис ни разу не приходило в голову, что она, возможно, захочет оставить этот дом себе. Но теперь, бросив очередной вызов Видалю, она вдруг осознала, насколько необходимо ей сохранить наследство.

Филисити показалось, что ее родители прикоснулись к ней и выразили тем самым свое одобрение. Папа и мама хотели, чтобы Флис сохранила этот дом. Неожиданно молодая женщина почувствовала невероятную уверенность в себе. Такого с ней еще никогда не было. Ощущая, как в душе поднимается вихрь эмоций, Фелисити понимала, что, как бы ни пытался Видаль заставить ее продать дом, она этого не сделает. Она просто не может так поступить.