Короче, не успела эта свалиться, как товарка ее вновь на меня скакнула. Я махнул ножом — мимо. Вот так бабы, не зря их дьякон в охране держит! Руку обожгло, бок обожгло другой, рубаха мокрая стала. Пока кожу до конца не пробила, но все к тому идет.

— Голова, давай беги, карту уноси, — говорю. — Ты тут мне все равно не помощник. Беги, пока я ее держу.

— Не брошу тебя, — уперся рыжий. Выдрал из руки упавшей девки клинок, мне сунул.

Забавная штука, кинжал называется. Охотникам такие вовсе ни к чему, мы с тяжелым железом ходим. Эх, мне бы меч, я б ее живо на два метра отодвинул!

Берегиня опять напала молча. Ну чо, сколько драться приходилось, не встречал еще такой скорости. Ну не мог я ухватить миг, когда она начинала бросок. Так умеют змеи, твари всякие хищные, но даже кио так быстро не дерутся.

Хорошо, теперь у меня кинжал тоже длинный. Впереди себя выставил, да зря. Девка пополам сложилась, сбоку извернулась, одним клинком мне снизу в подмышку метит, другой — по кругу полетел. И выбора не оставила — либо позади шею насквость проколет, ешкин медь, либо спереди артерию вскроет. Это я уж после додумывал и трижды Спасителю помолился, что жив, чудо да и только! А в тот миг не до мыслей стало, ага.

Башку наклонил, лезвие позади по затылку скользнуло. Левую руку ее отбил, локтем в харю двинул, зуб ей точно выбил. Зуб выплюнула и снова шипит. Оказалось, снова порезала. Уже в трех местах меня порезала, сука, но пока несильно лило.

— Рыжий, беги!

Голова второй раз ждать не стал. Рванул вверх по ступенькам. Ну чо, ежели с умом побегет, так не через главный выход, а сквозь столярку, потом по отхожим ямам — и под стеной, где ров новый роют. Там патрульные добрые, стрелять не станут, только сегодня хвалили же…

— Эй, как тебя там? Хватит уже, я Твердислав, из охотников!

Платок у ней низко на лбу был надвинут, а харя темным выкрашена, хрен узнаешь. В третий раз в лоб прыгать не стала, по кругу заходит, а кинжалы так и пляшут, так и пляшут в руках. Тут меня осенило, что ли, девка эта от меня тоже вся в изумительных ощущениях. Почти как я от нее, ага. Видать, никак поверить не может, что после ее кинжалов человек на ногах стоит.

Берегиня прыгнула, перекрутилась вся, кинжалы вокруг меня свистнули. А я товарку ее оглушенную за шкирку поднял, ею прикрылся. До конца прикрыться не успел, в боку кинжал застрял. Ну чо, смутил я ее, кинул в нее подружкой, сам с правой как врежу! Лезвие убрал, кулаком бил, думал, оглушу — и ладно. Куда там! Извернулась, едва глазья мне не порезала. А вторая-то вновь повалилась, как мешок прямо.

Тесно нам было на железной площадке. Я подумал — она все равно быстрее, сбежать не даст, доконает. Дождется момента и всадит нож снизу в горло. Или промеж ног. Один вариант ее победить — обе руки схватить и ломать, ломать об стену, о колено, как медведь ломает. Иначе хана мне…

Вдруг наверху светлее стало, и до нас свет долетел. Я сперва решил — рыжий совсем дурной, лампу запалил и взад спускается. Но там был не Голова, трое или четверо мужиков по железным листам сапогами бухали.

Берегиня лучше меня видела в темноте. Дык ясное дело, ежели годами во мраке червей разводить, начнешь вообще без глаз обходиться. Она поймала момент, когда я взглянул наверх. Дык я коротко глянул, но ей хватило. Скакнула — один кинжал в горло, еще острое что-то — промеж ног. Ту руку, что внизу подбиралась, я схватил и поломал маленько. Кольнуть в шею она меня успела. Но тут я ей вторую руку перехватил. И сам ее за горло схватил. Так друг друга и держим.

— Не успеешь, — говорю. — Пока пилить мне шкуру будешь, шейку оторву.

Стоим, пыхтим. Все же я ей не один зуб локтем выбил, а больше. Кровь у ней с губ текет, до самого пуза размазалась. Сердце долбит, чует смерть, но не сдается.

— Зоря, отпусти его. Это мой сын.

Острие убралось с горла. Ну чо, кое-как я вдохнул. Еще разок вдохнул. Под ребром сильно болело, вдыхать больно, ага. Промеж лестниц, на площадке, стоял отец, с ним двое патрульных, бородачи с ружьями.

— Где Голова? — спросил дьякон.

— Нет его здесь, — быстро сказал я. — Я тут один.

Тут же вспомнил, что зря вру. Ясное дело, берегиня молчать не станет, она рыжего видела. Но девка ничего не сказала, дышала тяжко, хуже загнанной кобылы, все же помял я ее прилично. Согнулась, села, стала ногу рваную тряпкой бинтовать. Патрульные отцовские аж глазья выпучили — все пялились на ее товарку, которой я башку разбил. Видать, припомнить не могли, чтобы на Факеле кто-то руку на берегинь Огня поднял. А мне-то чо? Мне-то уже наплевать, лишь бы вырваться. Честно сказать, ежели бы отец не подоспел, неизвестно чем бы ляляки наши кончились.

— Что ты там искал?

— Батя, я…

— Парень, здесь нет никакого бати, — перебил отец. — Зато здесь человек, пытавшийся совершить кражу у народа Факела.

— Я хотел… — ну не мог я отцу соврать. Не люблю я это дело, с детства мы хитрить не приучены. — Дьякон Назар, мне нужна была карта нефтепроводов.

Тут у мужиков вообще глазья круглые сделались.

— Обыскать его, — приказал отец. — Илья, если он дернется — разбей ему колено.

Ясное дело, ничего не нашли, кроме ножей, куска мяса вяленого, креста нательного да пары оберегов, что Иголка подарила.