– Внемли мне, смертный! К тебе взывают о помощи ветераны великой войны!

Я попросил прощения за грубость. Но тут же снова полез в спор, хотя уже не так пылко.

– Ты, бог, ждешь, что я, смертный, отыщу для тебя Олимп и того, прикованного к скале?

Гермес постарался заверить меня:

– Поиски потребуют времени, Геракл. Но у меня есть все основания быть уверенным в том, что ты преуспеешь.

Большинство жителей Кадмеи были рады увидеть, что я ищу палицу и собираюсь в путь, хотя вслух все, естественно, жалели, когда я говорил им, что уезжаю. Молодой царь Эврисфей был особенно двуличен. Когда он глядел на меня из-под крышки бронзового ящика во время прощальной аудиенции, я увидел в его глазах довольный блеск. Как мудро он пресек мои планы занять его трон! Он, однако, нерешительно предложил мне воинов, чтобы сопровождать меня в походе. Я вежливо отказался, не желая кормить еще кучу ртов, спорить с кучей мнений и заботиться о куче тел.

Перед уходом я убедился в том, что Мегана и маленький Гилл устроены в нашем домике со всеми удобствами.

Сказав Мегане, что я готов отправиться, я сообщил об этом в первую очередь Энкиду, полагая, что он опять увяжется за мной.

Но как только племянник услышал это, глаза его, против ожидания, не вспыхнули. Он немного помялся и сказал:

– Впервые я не иду с тобой, Геракл.

– А…

В первое мгновение я был обескуражен, но, поразмыслив, перестал удивляться. Моему племяннику было почти четырнадцать лет, и он сказал, что хочет остаться дома и жениться на девушке, которая уже подросла и стала ему нравиться. Когда-то мать с Амфитрионом настаивали, чтобы я на ней женился, но теперь на это уж не было никакой надежды. Да и богатство, которое должна была принести эта свадьба, весьма много значило в глазах Энкида.

Я напомнил моему старому товарищу, что если он осядет здесь, то через год-два, как только отец решит, что он достаточно взрослый, ему светит войско и непрекращающаяся война.

Но Энкид уже об этом подумал.

– Знаю, но, похоже, война того гляди кончится. В конце концов, должна кончиться. И, клянусь Аидом, я не нужен тебе, дядя. Сейчас с тобой любой пойдет. Ты и вправду стал знаменитым.

Когда мне пришло время покидать наш милый дом, где мы с Меганой провели счастливый медовый месяц, я ушел с сожалением в душе, которое еще усугубили слезы моей юной жены. Но в душе моей всегда жило желание узнать об отце все, что возможно, и встретиться с ним лицом к лицу. И как бы ни был мне дорог дом и очаг, особенно после долгого странствия, дело мужчины в этом мире – покидать дом и искать иных деяний.

Возвращение туда, где я оставил «Небесную ладью» и где она, как я надеялся, ждет меня, заняло бы много времени. Но я отправился из дому на хорошем верблюде. Накануне моего отъезда многие принесли мне подарки – как я думал, чтобы ускорить мой уход. Несколько человек хотели отправиться вместе со мной, хотя я никому не сказал, куда я отправляюсь. Мне никто не понравился, так что я всем твердо отказал и сказал, что предпочитаю идти один.

До некоторого времени мое одинокое путешествие шло без приключений. Я был уже готов вступить на борт «Небесной ладьи», когда какое-то внутреннее чувство сказало мне о приближении божества. Готовый к новому спору с Гермесом, я обернулся, но увидел совсем другое лицо.

На сей раз в образе, возникшем передо мной, сквозило нечто настолько неизмеримо грозное, что любому Вестнику до этого был далеко. На сей раз передо мной стоял сам Аполлон.

Я никогда прежде не видел Сребролукого, но каким-то образом узнал его сразу и безошибочно. Даже не осознавая того, что делаю, я бросил палицу и преклонил колено перед ним – Гермеса я так никогда не встречал. У меня во рту пересохло, и я, наверное, впервые в жизни понял, что такое по-настоящему испугаться.

Не могу сказать, чтобы в нем было нечто особенное, внушавшее благоговейный страх. Аполлон предстал передо мной в облике прекрасного безбородого юноши, немногим выше меня. Его гибкое мускулистое тело окутывала туника с капюшоном, за спиной у него были лук и стрелы, а к поясу была прикреплена небольшая лира. От природы кожа его была белой, но сейчас ее покрывал загар, а его кудрявые волосы представляли собой странную путаницу рыжих и черных прядей.

Когда великий бог заговорил со мной, его лицо было поначалу мрачным, а приветствие прозвучало как обвинение.

– Ты Геракл, – хрипло прорычал он.

– Да, владыка.

Он нетерпеливо махнул рукой.

– Хорошо, Геракл. Кто они? Назови мне имена богов и людей, что злоумышляют против меня.

Я был слишком ошарашен, чтобы попытаться ответить хоть что-то.

Это отразилось на моем лице. Аполлон покачал головой, и жесткость в голосе и лице его чуть ослабла.

Голос его стал чуть потише, и в нем уже не было такой угрозы.

– Нет-нет, против этого слишком много свидетельств, да и в душе я понимаю, что все не так. К тому же Дедал и царевич Астерион хорошо о тебе отзывались, Геракл. Гермес тоже, но он… – он не закончил фразы и стоял, недоверчиво глядя на меня.

Наконец я нарушил молчание.

– Владыка Аполлон, Гермес объяснил мне, что память его повреждена. Возможно, что и с тобой такое случилось?

– Он так сказал, да? – Далекоразящий снова грозно глянул на меня, затем еще немного расслабился. – Это всего лишь возможно. Всего лишь слишком возможно.

– Мне горько это слышать.

Подозрительность быстро сменилась неуверенностью.

– Должен признать, Геракл, – мгновением позже сказал Аполлон, – что и мои воспоминания об Олимпе, его природе и окрестностях прискорбно недостаточны. На самом деле, чем больше я размышляю над положением вещей, пытаясь оценить, сколько я не помню, тем больше оно меня тревожит.

– Значит, и ты сражался с гигантами, владыка.

– Да, верно. Когда был в прежнем воплощении. – Правой рукой он поправил лук, затем она снова повисла вдоль тела. – Я некоторых убил, но дорогой ценой. И платой за это отчасти было то, что на долгие месяцы само существование гигантов стерлось из моей памяти.