Мадам Гарсиа промышляла в Париже, а потом приехала проветриться в нашу гористую местность и, поскольку срок годности у нее давно истек, решила заделаться консьержкой. И правильно сделала: увидишь ее поутру – с мусорным ведром в грубых красных лапах, самокруткой в зубах и в желтых бигудях – и не сразу поймешь, мужчина перед тобой или женщина, какая уж там попка и все такое.

А когда мадам Гарсиа, стоя на четвереньках, моет лестницу, кажется, что она вот-вот растечется, будто расплавленный сыр, и внизу, у велосипедного склада, образуется жирная лужа – братец Жерар пойдет за мопедом и увязнет. Он, кстати, утвержда­ет, что мадам Гарсиа сучка не только в прямом, но и в переносном смысле, потому что однажды она нехо­рошо с нами обошлась, еще давно, когда мне было три года…

На Святого Фредерика братец Жерар подарил мне курицу, чтобы я мог есть яйца всмятку, богатые протеинами и микроэлементами, жизненно мне необходимыми. Из любви к зимним видам спорта мы назвали ее Мариэль Гуашель [14] – она была девочкой, а не мальчиком, поэтому Жаном-Клодом Кили мы ее окрестить не могли. Проблема состояла в том, что наша квартира находится на пятом этаже и бал­кончик у нас крохотный, поэтому обустроить несуш­ке достойный курятник не представлялось воз­можным. Тогда мы договорились с мадам Гарсиа, у которой есть маленький огороженный садик рядом со стоянкой, что Мариэль Гуашель пока поживет у нее. В качестве вознаграждения мы посулили ей часть куриного урожая – консьержке тоже не по­мешали бы яйца, при ее-то здоровье. Она, потаскуха такая, согласилась, и мы решили, что все отлично, у нас полнейшая дружба и международная соли­дарность…

Как-то в июле мы всем семейством отправились на выходные к ущелью Мадлен, посмотреть на ве­логонщиков «Тур де Франс». Мы поставили там палатку, и у меня даже есть фотография, на которой семейство Фалькоцци в полном составе – все за­горелые, довольные, а на заднем плане, приподняв­шись в седле, проезжает Эдди Меркc. Эта фотогра­фия в рамке стоит у меня на столе.

И вот воскресным вечером мы подъезжаем к дому, а навстречу нам несется консьержка, вся красная, кремовая маска расползлась, а навозная муха прилипла прямо к роже. Она взволнована, задыха­ется.

– Какое горе, – кудахчет она,– какое горе! Не­сушка-то ваша подохла, удар ее хватил, вмиг посине­ла и упала, и вонь стояла страшная, такая жара, пришлось мне ее закопать в саду, потому как соседи, сами понимаете, не постеснялись бы в выражениях. Вот здесь я ее похоронила, вот, посмотрите! – С этими словами она увлекает нас в дальний угол двора, где над свежим холмиком возвышается маленький кри­венький крестик из веточек. Настоящая могила, пря­мо-таки человеческая.

Все это было очень трогательно. Мадам Гарсиа захлюпала носом, и мама принялась ее успокаивать: да ладно, ладно, эта курица все-таки в родстве с нами не состояла, спасибо, что отдали ей последние по­чести…

Потом разговор плавно перешел на велогонку, и мы все вместе вернулись к дому. Дверь консьержкиной комнаты была приоткрыта, и братец Жерар заметил, что на плите стоит кастрюлька. Он потихоньку про­крался в комнату, поднял крышку и обнаружил ощи­панный труп Мариэль Гуашель, погибшей, как нам стало ясно, насильственной смертью.

Братец Жерар завопил, все сбежались, папа смерил мадам Гарсиа взглядом, нахмурил брови, та залилась краской, заорала: «Да как вы смеете меня обвинять, на каком основании, это вам так не пройдет, и не ду­майте, ишь, раскричались, сами-то вы кто, даже ведь не французы, а так, инородцы, вон отсюда!»

В ту пору я был еще не слишком развитой лич­ностью, но смекнул, что Мариэль Гуашель мы больше не увидим, затрясся в коляске и заревел. Снова под­нялся шум, папа потребовал от консьержки объясне­ний – дело-то явно нечисто, а та вместо ответа хлоп­нула дверью…

И с тех пор консьержка моет ступени до четвертого этажа включительно, а свою лестничную площадку мы убираем сами, по очереди с соседом, мсье Крам­поном, только папе об этом не рассказываем, а не то он всем покажет, как минимум на словах.

Вот потому-то братец Жерар и говорит, что мадам Гарсиа – сучка не только в прямом, но и в перенос­ном смысле.

А потом мы с мамой снова поехали в Гренобль заниматься моими мужскими достоинствами, в университетскую клинику, где доктор Раманоцова­миноа был в свое время интерном. Клиника оказа­лась огромной, целая фабрика.

Медсестра Жозефина специально не носила лиф­чика, чтобы больные быстрее шли на поправку, и вся­кий раз, когда она входила в нашу палату, дядечка на соседней койке как бы невзначай ронял свой журнал про грузовики, чтобы она нагнулась и подняла. Загля­дывая сверху в вырез ее халатика, он испытывал ве­личайшее эстетическое наслаждение и, активно жес­тикулируя, призывал меня разделить свою бурную радость.

Присев на краешек моего матраса, Жозефина убеждала меня, что я очаровательный юноша, что мои большие карие глаза и маленький ротик в форме сердечка – залог будущего успеха у девушек (вот вспомнишь мои слова через несколько лет!). Ее комп­лименты неизменно вгоняли меня в краску.

Жозефина проявляла столь живой интерес к моим сердечным делам, что я даже поделился с ней своим секретом: рассказал, что собираюсь жениться на цирковой барышне, но на пути нашей любви немало препятствий, ведь я даже не знаю, где она теперь, моя суженая.