Анариэль отдал честь, повернулся и вышел.

— Мне он нравится, — сказал Маркус. — Не болтун.

— Верно подмечено, сэр, — сказал Ярдем.

— Здорово все таки иметь снова настоящий отряд.

— Эт-точно.

Маркус бросил смятую тряпку на край ямы.

— Не пора? — спросил он.

— Сейчас пойдем, — ответил Ярдем.

Ранним летом на улицах Порте Оливия было жарко и многолюдно. На всех углах засели нищие, а давка на улицах, казалось, давала столько же жара, сколько и раздувшееся золотое приморское солнце. В воздухе носились запахи океана, меда, горячего масла и тмина. Одежды тоже изменились. Ни тебе курток, ни плащей. Синайцы, мужчины и женщины зашагали по улицам в прозрачных халатах, в которых их тонкие тела, казалось, колеблются и извиваются, подобно теням или привидениям. Куртадамцы постриглись до такой степени, что едва могли нанизать бисер на свой мех, и носили набедренные повязки и лифы, едва способные защитить самые основы благопристойности. Были даже и первокровные, привлекавшие внимание Маркуса. Мужчины и женщины сменили свои зимние коконы на яркие краски, зелень, желтое и розовое. Туники имели сбоку разрезы, позволяя воздуху, и взглядам, брошенным украдкой, скользить по голой коже. Каждый день давал ощущение праздника вокруг.

Маркусу это было не по нраву.

Это напоминало ему о том том далеком времени, когда он был молод, и не в состоянии отличить любовь от похоти, а воспоминания о тех днях всегда приводили его к тем временам, что пришли после. Свидания с голубоглазой девушкой по имени Алис, ухаживания за ней с прекрасными сказками и бледными цветами. Ночи, наполненные любовным томлением, а после, одной лунной ночью в конце весны, поделенное на двоих яблоко, поцелуй у водопада, и конец тоске. Его идеальная женщина. В справедливом мире она до сих пор была бы с ним.

Мериам сейчас бы была достаточно взрослой, чтобы испытывать то же возбуждение и смятение плоти, а он был бы так же бессилен воззвать ее к разуму, как и его отец, по отношению к нему. Но нет. Сейчас она бы выросла уже настолько, что могла выйти замуж рано и неосмотрительно. Еще годик, и Маркус мог бы щекотать собственного внука под подбородком. Воспоминания обо всех этих не прожитых мгновениях и было тем, что он не любил в этом городе. Точно так же не любил он это и во всем остальном мире. До той поры, пока у него не появилась работа, которую нужно сделать, он мог послать все к черту.

Вопрос о том, где будет постоянное помещение банка решился быстро после того, как Ситрин переговорила с дочерью брокера, в чьей конторе они спали наверху. Та долгие годы пыталась уговорить отца бросить свое занятие, и теперь была на грани успеха. Нижний этаж был достаточно велик, чтобы там поместилась небольшая казарма, а в подвале был железный сейф, вмурованный в камень, и вкопанный глубоко в землю. И вот теперь, там, где когда-то была контора игрока, сейчас размещался банк Медианов Порте Оливия, в скромной своей элегантности. В день, когда старый игрок подписал договор, Ситрин объявила, что собирается перекрасить стены в самый белый цвет, какой только можно найти. Где когда-то стоял зазывала, выкрикивающий ставки и коэффициенты, в большом жестяном горшке, наполненным черноземом, торчали тонкие зеленые стебли и раскидистые листья полудюжины тюльпанов, еще только собирающихся зацвести.

— Прямиком к ней? — спросил Ярдем, указывая на отдельный вход, ведущий в покои, занятые сейчас исключительно Ситрин. Маркус покачал головой.

— Когда будем готовы, — сказал он.

По прежнему в общий двор, с высоким прилавком в конце, выходила толстая деревянная дверь. Счетчика уже не было, а надписи мелом на грифельной доске показывали не предлагаемые ставки, а имена новых стражников Маркуса и расписание дежурств. Все четверо ждали сейчас там, где брокер принимал клиентов, выглядывая в узкие зарешеченные окна, и отпуская сальные шутки по поводу проходящих по улице пешеходов. Когда Маркус вошел, смех прекратился, и новые охранники — двое первокровных, куртадамка, и мальчик-тимзинаи, которого Маркус взял по наитию, встали по стойке смирно. Ему этого было мало. Над головой, там, где расхаживала Ситрин, скрипели доски.

— Сумка готова?

— Так точно, капитан Вестер, сэр, — отрапортовала куртадамка.

Маркус кивнул ей, внезапно смутившись. У нее были широкие плечи и бедра, руки той же толщины, что и бедра. Ее шкура отливала черным, еще темнее, даже, чем чешуя мальчика-тимзинаи. А звали ее… Эдир? Эдем?

— Энен, — сказал Ярдем. — Ты несешь монеты. Барт и Коризен Маут прикрывают спереди и сзади. Капитан и я — с флангов.

— А я? — спросил мальчик-тимзинаец. Его мигательные перепонки на глазах с бешеной скоростью открывались и закрывались под действием нервного тика. Вне зависимости от его настоящего имени, все звали его Тараканом.

— Остаешься здесь, и разбудишь других, если что нибудь случится, — сказал Маркус. Таракан немного расслабился, поэтому Маркус продолжил. — Если кто-то надумал поиграть с нашим сейфом, они сделают это, когда большинство из нас уйдет. Держи дверь на запоре, а уши на макушке. Тебе может грозить большая опасность, чем нам.

Таракан резко отдал честь. Энен подавила улыбку. Двое первокровных подошли к оружейной пирамиде, и выбрали самое грозное оружие, с которым только дозволялось появляться на улице. Маркус повернулся, и направился к лестнице. Ярдем за ним.

— Никак не могу запомнить все эти имена, — пожаловался Маркус.

— Ты всегда так говоришь, сэр.

— Что, правда?

— Да.

— Гм, учту.

Комнаты, которые казались такими маленькими, когда их занимали только он, Ярдем, Ситрин, да куча сокровищ из Ванаи, стали теперь приличной частной резиденцией нового главы банка Медианов. Сзади комнатка, едва вмещавшая кровать и стол, спереди гостиная с небольшим отдельным кабинетом в стороне, но Ситрин удалось внести сотни маленьких штришков, совершенно их преобразивших: изящные ленты на окнах, образок в углу, невысокий лакированный столик, в настоящее время заваленный старыми отчетностями и копиями накладных. Все вместе создавало впечатление жилища женщины, вдвое старше ее. Это был своего рода сценический костюм, наподобие тех, что носили мастер Кит со своими актерами, и того, что так шел Ситрин.