– Водяной! – обмер Васюта. – Сгинь, сгинь, окаянный! – срывая нательный крест, попятился.

– Не пужайтесь, чада. Да хранит вас господь.

– Кто ты? – осевшим голосом спросил Иванка.

– Христов человек, пустынник Назарий… А теперь зрите на те кочи, что брусничным листом сокрыты. Зрите ли гадов ползучих?

Иванка и Васюта пригляделись к брусничнику и ужаснулись, увидев на кочках великое множество змей, свернувшихся в черные кольца.

– Знать, сам бог тебя послал, старче, – высказал Иванка.

– Воистину бог, – молвил отшельник.

Был он древен, приземист, и видно, давно уже его пригорбила старость. Но глаза все еще были зорки и пытливы.

– Ступайте за мной, чада.

У старца – переметная сума с пучками трав, на ногах- лапти-шелюжники 157 . Повел парней вперед, в самое непролазное болото.

– Да куда же ты, дед! – воскликнул Васюта. – Там же сплошь трясина. Не пойду!

– Не дури! – осерчал старец. – Не выбраться тебе из болота. А ежели сумленье имеешь – не ходи. Проглотит тебя ходун.

– Не гневайся, старче. За тобой пойдем, – проговорил Иванка.

– Ступайте за мной вослед, – молвил отшельник и больше не оглянулся.

Шли долго, осторожно, мимо трясинных окон, где жижа заросла топкой зеленой ряской, мимо коварных булькающих зыбунов, поросших густой териавой. Ступи мимо – и тотчас ухнешь в адову яму, откуда нет пути-воз-врата.

Затем потянулись высокие камыши, через которые продирались еще с полчаса, а когда из них выбрели, взору Иванки и Васюты предстал небольшой островок в дремучей поросли.

– Здесь моя обитель, – сказал отшельник.

Несколько минут шли глухим лесом и вскоре очутились на малой поляне, среди которой темнел убогий сруб, с двумя волоковыми оконцами. Старец снял у порога суму, толкнул перед собой дверь и молча шагнул в келью.

Болот!шков устало привалился к стене, осунувшееся лицо его было бледно, в глазах все кружилось – и утлая избушка с берестяной кровлей, и вековые ели, тесно ог-рудившие поляну, и сам Васюта, в изнеможении опустившийся на землю.

Назарий вышел из сруба и протянул Болотникову ковш.

– Выпей, отрок.

Иванка жадно припал к ковшу, а старец окинул его долгим взором и промолвил:

– Боялся за тебя. Недуг твой зело тяжек. Ступай в обитель.

Обернулся к Васюте.

– Заходи и ты, отрок. Встанешь со мной на молитву.

В келье сумрачно, волоковые оконца скупо пропускают свет. Назарий уложил Болотникова и запалил лучину в светце. В избушке – малая печь, щербатый стол, поставец, лавки вдоль стен, в правом углу – темный закоптелый лик Богоматери, у порога – лохань и кадка с водой.

– Помолимся, чадо, – сказал отшельник, опускаясь перед иконой на колени.

– О чем молиться, старче?

– Никогда не пытай о том, отрок. Душе твоей боле ведомо. Молись! Молись Богородице.

Басюта встал рядом, помолчал, а потом надумал просить пресвятую деву Марию, чтобы смилостивилась и ниспослала здоровье «рабу божьему Ивану».

После истового богомолья Назарий неслышно удалился из кельи, а Васюта подсел к Болотникову.

– Старец-то – чисто колдун… Как тебе, паря?

Болотников открыл слипающиеся глаза, облизал пересохшие губы.

– Подай воды.

Васюта метнулся было к кадке, но его остановил возникший на пороге отшельник.

– Водой недуг не осилишь. Буду отварами пользовать.

В руках старца – продолговатый долбленый сосуд из дерева.

– Выпей, чадо, и спи крепко.

Иванка выпил и смежил тяжелые веки.

Проснулся рано. Возле похрапывал Васюта, а из красного угла, освещенного тускло горевшей лучиной, доносились приглушенные молитвы скитника. Когда он воздевал надо лбом руку и отбивал земные поклоны, по черной бревенчатой стене плясали причудливые тени. Вновь забылся.

– Проснись, чадо.

Иванка открыл глаза, перед ним стоял старец с ковшом.

– Прими зелье. На семи травах настояно.

Иванка приподнялся, выпил.

– Ты лежи, лежи, чадо. Сон и травы в недуге зело пользительны.

Назарий положил легкую сухую ладонь на его влажный лоб и сидел до тех пор, пока Иванку не одолел сон.

Минула еще ночь, и Болотникову полегчало; старец дозволил ему выходить из кельи.

– Наградил тебя господь добрым здравием. Иному бы и не подняться. Чую, нужен ты на земле богу.