Шрифт:
– Побить бояр?.. Христианину поднять меч на христианина? Пролить реки крови?
– Так, Назарий! Поднять меч и побить. Иначе – неволя.
Отшельник истово закрестился.
– Предерзок ты, сыне. Крамолен. Имей в сердце страх божий, не то попадешь под гнев всемогущего. Дьявол в тебя вселился. Молись царю небесному и знай, как многомилостив человеколюбец бог. Мы люди, грешны и смертны, а ежели кто нам сделает зло, то мы готовы его истребить и кровь пролить. Господь же наш, владыка жизни и смерти, терпит грехи наши, в которых мы погрязли, но он показал, как победить врага нашего – дьявола. Тремя добрыми делами можно от него избавиться и одолеть его: покаянием, терпением, милостыней…
– Не хочу! Не хочу безропотно боярские обиды сносить! – выкрикнул Болотников, и кровь прилила к его щекам.
Скитник стукнул посохом.
– Закинь гордыню, чадо! Никогда зло не приносило добра, а насилие породит лишь новые злодеяния. Так богом создано, чтоб жил раб и господин, жил с Христом в душе и без кровопролитий. Иного не будет в этом мире. То гиль и безбожие.
– Будет, старче! Будет сермяжная Русь вольной! Не все властвовать боярам. Сметет их народ в твое змеиное болото.
– Замолчи, молодший! Не гневи бога!
– Бог твой лишь к господам милостив, а на мужика-смерда он сквозь боярское решето взирает.
– Не богохульствуй! Сгинь с очей моих! Не оскверняй сей обители.
Глава 8 ХРИСТОВЫ ОНУЧИ
Весь день и всю длинную ночь, отказавшись от трапезы, облачившись в тяжкую власяницу 160 , старец молился.
Иванка лежал в сенцах; по кровле тихо сеял дождь, навевая покой и дрему, но сон долго не приходил: голову будоражили мысли.
«Русь не боярином – народом сильна. Не мужик ли от татар Русь защитил? Кто с Мамаем на Куликовом поле ратоборствовал? Все тот же пахарь да слобожанин. А старец – не убий, не поднимай меча, смирись и терпи. Худо речешь, Назарий, изверился ты в народе, в силе его. Да ежели народную рать собрать и вольное слово кликнуть – конец боярским неправдам…»
Из-за неплотно прикрытой двери невнятно доносилось:
– Прости его, господи… Млад, неразумен… Дьявол смущает… Тяжек грех, но ты ж милостив, владыка небесный… Прости раба дерзкого. Наставь его, господи!..
«Старец о душе моей печется. Не будет в сердце моем покаяния. Никогда не смирюсь! Скорее бы в Дикое Поле. Там простор и братство вольное».
Поутру чинили с Васютой кровлю. Старец же, казалось, не замечал стука топора: он отрешенно лежал на лавке и что-то скорбно бормотал, поглаживая высохшей рукой длинную бороду.
На другой день, как и предсказывал Назарий, дождь кончился, и сквозь поредевшие тучи проглядывало солнце. Подновив кровлю, Иванка вошел в избушку.
– Спасибо тебе за приют, Назарий. Пора нам.
– Провожу, чада, – согласно мотнул головой отшельник. Взял посох и повел к болоту. Когда вышли на сухмень, скитник указал в сторону бора.
– Зрите ли ель высоку? Вон та, на холме?
– Зрим, старче.
– К ней и ступайте. А как дойдете, поверните от древа вправо. Минуете с полве^сты – и предстанет вам дорога. На закат пойдете – то к царевой Москве, на восход – к Ярославу городу… А теперь благословляю вас. Да хранит вас господь, молодшие.
Иванка и Васюта поблагодарили старца и пошагали к угору. Прошли с версту, оглянулись. Отшельник, опершись на посох, все стоял средь пустынного болота и глядел им вслед.
Шли к Ростову Великому.
Шли молча, занятые думами. Пройдя с десяток верст, присели отдохнуть.
– Скрытный ты, Иванка. Ничего о тебе не ведаю. Аль меня таишься? – нарушил молчание Васюта, разматывая онучи.
– Не люблю попусту балаболить, друже.
– Ну и бог с тобой. Молчи себе, – обиделся Васюта.
– Да ты не серчай, – улыбнулся Иванка. – Не каждому душу вывернешь, да и мало веселого в жизни моей.
Болотников придвинулся к Васюте, обнял за плечи.
– Сам я из вотчины Андрея Телятевского. Знатный князь, воин отменный, но к мужику лют. В Богородском – селе нашем, почитай, без хлеба остались. Барщина задавила, оброки. Лихо в селе, маятно. Отец мой так и помер на ниве…
Болотников рассказывал о жизни крестьянской коротко; чуть больше поведал о ратных сражениях, о бунте ввотчине.
– После в Дикое Поле бежать надумал. Хотел к Покрову у казаков быть, но не вышло. В селе Никольском мужики противу князя Василия Шуйского поднялись. Пристал к ним. Челядь оружную побили, хоромы княжьи пожгли. Шуйский стрельцов прислал, так в поле их встретили. Однако ж не одолели. У тех пищали, сабли да пистоли, а у нас же топоры да рогатины. В лес отступили, ватагой стали жить. Потом на Дон мужиков кликнул. Согласились: все едино в село пути нет. Шли таем – стрельцы нас искали. В одно сельцо ночью пришли, заночевали на гумне. Тут нас и схватили: староста стрельцов навел. В Москву, в Разбойный приказ на телегах повезли. Ждала меня плаха, но удалось бежать по дороге. Три дня один брел, потом скоморохов встретил и с ними пошел. Но далече уйти не довелось: вновь к стрельцам угодил. Скоморохи где-то боярина Лыкова пограбили, вот нас и настигли. Привели в боярское село, батогами отстегали и на смирение в железа посадили. Пришлось и мне скоморохом назваться. Через седмицу боярин наехал, велел нас из темницы выпустить и на кожевню посадить. Там к чанам приковали и заставили кожи выделывать.