«А что мне Федора? – внезапно подумалось Евстиг-нею. – Баба зловредная и гордыни через край. Про таких в Москве в лапти звонят. Нешто моя Варька хуже? Вон какая пригожая. Веселуха-девка».

Евстигней огладил бороду и, забыв про Гаврилу, молвил:

– Ты вот что… Поди-ка в горницу.

Варька тотчас ушла, вскоре поднялся в белую избу и Евстигней. Открыл кованый сундук, достал из него красную шубку из объяри 166 .

– Получай, Варька. Носи с богом.

Варька растерялась. Что это с хозяином сегодня? Чудной какой-то. То пророчиц начнет потчевать, то вдруг дорогую шубку ей предлагает. Уж не насмешничает ли?

– Не надо, Евстигней Саввич. Мне и в сарафане ладно.

– Ну-ка облачись.

Варька продела через голову шубку и, задорно блестя глазами, прошлась по горнице.

– Ай да Варька, ай да царевна! – в довольной улыбке растянул рот Евстигней. Подошел к девке, облапил. Варька на миг прижалась всем телом, обожгла Евстигнея игривым взглядом, и выскользнула из рук.

Евстигней засопел, медведем пошел на Варьку, но та рассмеялась и юркнула за поставец.

– Чевой-то ты, Евстигней Саввич?

– Подь ко мне, голуба. Экая ты усладная, – все больше распаляясь, произнес Евстигней, пытаясь поймать девку. Но Варька, легкая и проворная, звонко хохоча, носилась по горнице.

– А вот и не пойду! Не пойду, Евстигней Саввич!

Евстигней подскочил к сундуку, рванул вверх крышку. Полетели на Варьку кики, треухи, каптуры 167 , летники, телогрейки и шубки, чеботы, башмаки и сапожки. И все шито золотом, низано жемчужными нитями и дорогими каменьями.

– Все те, Варька. Все те, голуба!

Варька перестала смеяться, зачарованно разглядывая наряды. Евстигней тяжело шагнул к ней, стиснул, впился ртом в пухлые губы. Варька затихла, обмерла, а Евстигней жадно целовал ее лицо, грудь, шарил руками по упругому, податливому телу. Затем поднял Варьку и понес на лавку. Положил на мягкую медвежью шкуру.

– Люба ты мне.

Но Варька вдруг опомнилась, соскочила с лавки и метнулась к двери.

– Ты что?.. Аль наряду те мало? Так я ишо достану, царевной тебя разодену.

– На надо мне ничего, Евстигней Саввич.

– Не надо? – обескураженно протянул Евстигней. – А что те, голуба, надо?

– Под венец хочу, – молвила Варька и вновь, звонко рассмеявшись, выбежала из горницы.

На другой день Гаврила ходил тихий и понурый, кося глазом на хозяйский подклет. Там пиво, медовуха и винцо доброе, но висит на подклете пудовый замок. А голова трещит, будто по ней дубиной колотят.

Вяло ворочал вилами, выкидывая навоз из конского стойла. Пришел Евстигней, поглядел, молвил ворчливо:

– Ленив ты, Гаврила. И пошто держу дармоеда.

Гаврила разогнулся, воткнул вилы в навоз. Кисло,

страдальчески глянул на хозяина.

– Ты бы винца мне, Саввич. Муторно.

– Кнута те! Ишь рожа-то опухла. У-у, каналья! Чтоб до обедни стойла вычистил. Да не стой колодой. Харю-то скривил!

– Дык, не нальешь?

– Тьфу, колоброд! Послал господь работничка. Я тебе что сказываю?

Гаврила скорбно вздохнул и взялся за вилы. А Евстигней, бубня в бороду, вышел из конюшни.

«Давно согнать пора. Одно вино в дурьей башке… Да как прогонишь?» – подумал, почесав затылок Евстигней.

Нет, не мог он выпроводить с постоялого двора Гаврилу: уж больно много всего тот ведал. Мало ли всяких дел с ним вытворяли. Взять того же купчину гостиной сотни. Без кушака уехал Федот Сажин. Гаврила ходил и посмеивался.

»

– Ловок же ты, Евстигней Саввич. Мне бы вовек не скумекать.

Норовил схитрить, отвести от себя лихое дело:

– Полно, Гаврила. Удал скоморох кушак снес.

– Скоморох… А из опары-то что вытряхивал? Хе…

Евстигней так и присел: углядел-таки, леший! И когда

только успел? Поди, за вином крался: в присенке бражка стояла. Надо было засов накинуть. Ну, Гаврила!

– Ты вот что… Не шибко помелом-то болтай. Ступай на ворота.

– Плеснул бы чарочку, Саввич. Почитай, всю ночь Федоткиных мужиков стерег.

Глаза у Гаврилы плутовские, с лукавиной, и все-то они ведают.

– Будет чарка, Гаврила. Айда в горницу. Варька!.. Неси меды и брагу.