– Хитронырлив народец.

Отдал весло Болотникову, сам уселся на корму. Пытливо глянул на Васюту.

– Обличье твое знакомо. Как будто в монастыре тебя видел. Бывал в обители Авраамия?

Васюта признал монастырского служку, однако и вида не подал. Вдруг Багрей и в самом деле патриарха об

убийстве государева купца уведомил. Тот душегубства не потерпит, митрополиту ростовскому отпишет. Варлаам, сказывают, крут на расправу, речами тих, да сердцем лих. Колодки на руки – ив «каменный мешок». Есть, говорят, такое узилище во Владычном дворе.

– Путаешь, отче. Не ведаю сей обители.

Служка хмыкнул, сдвинул скуфью на патлатую гриву, глаза его были недоверчивы.

– Однако, зело схож, парень. Не от лукавого ли ре-чешь?

– Упаси бог, отче. Кто лукавит, того черт задавит, а мне еще Русь поглядеть охота, – нашелся Васюта.

Выпрыгнув на берег, поблагодарили служку и пошли к церкви.

Васюта шагнул было в храм, но его остановил Болотников.

– Недосуг, друже. Дале пойдем.

Васюта кивнул, и они вновь зашагали по дороге. А впереди, в полуверсте от них, везли в ссылку набатный колокол.

На холме высился белокаменный собор Успения богородицы. Плыл по Ростову малиновый звон. По слободам, переулкам и улицам тянулись в приходские церкви богомольцы.

– Знатно звонят, – перекрестился на храм Успения Васюта.

Вступили в Покровскую слободу. У церкви Рождества пресвятой богородицы, что на Горицах, толпились нищие. Слобожане степенно шли к обедне, снимали шапки перед храмом, совали в руки нищим милостыню.

Показались трос конных стрельцов. Зорко оглядели толпу и повернули к Рождественской слободке, спускавшейся с Гориц к озеру.

– Ищут кого-то, – молвил Болотников и тронул Васюту за плечо. – Нельзя тебе в город, друже. Багрей мужик лютый, не простит он тебе побега.

– Ростовского владыку уведомил?

– Может, и так.

– А сам? Сам чего стрельцов, не таишься? Тебя ж князь Телятевский по всей Руси сыскивает.

– Сыскивает да не здесь. Он своих истцов к югу послал, а я ж на север подался. Не ждут меня здесь.

Присели подле курной избенки, подпертой жердями. Из сеней, тыча перед собой посохом, вышел крепкий, коренастый старик в чунях и посконной рубахе. Лицо его было медно от загара, глаза под седыми щетинистыми бровями вскинуты к небу.

– Фролка! – позвал старик. – Фролка!.. Куды убрел, гулена.

– Никак, слепец, – негромко молвил Васюта.

– Слепец, чадо, – услышал старик и приблизился к парням. – Поводыря мово не цидели?

– Не видели, отец, – сказал Болотников.

– Поди, к храму убрел, – незлобиво произнес старик, присаживаясь к парням на завалину. Подтолкнул Болотникова в плечо, спросил:

– Так ли в Московском уезде звонят?

Иванка с удивлением глянул на старика.

– Как прознал, что я из-под Москвы?

– Жизнь всему научит, чадо. Ты вон из-под града стольного, а друг твой – молодец здешний.

Парни еще больше поразились. Уж не ведун ли слепец?

– Ведаю, ведаю ваши помыслы, – улыбнулся старик. – Не ведун я, молодшие.

Парни переглянулись: калика читал их мысли. Вот тебе и слепец!

– А слепец боле зрячего видит, – продолжал удивлять старик. – Идемте в избу, чать, притомились с дороги.

– Прозорлив ты, старче, – крутнул головой Болотников.

Калика не ответил и молча повел парней в избу. Там было пусто и убого, чадила деревянным маслом лампадка у закопченного образа Спаса. На столе – глиняный кувшин, оловянные чарки, миски с капустой, пучок зеленого луку.

– Воскресение седни. Можно и чару пригубить. Садись, молодшие.

– Спасибо, отец. Как звать-величать прикажешь? – вопросил Иванка.

– Меня-то? А твое имя хитро ли?

– Куда как хитро, – рассмеялся Болотников. – Почитай, проще и не бывает.

– Вот и меня зовут Иваном. Наливай чару, тезка… А в миру меня Лапотком кличут.

– Отчего ж так?

– Должно быть, за то, что три воза лаптей износил. Яить, ребятки, всю Русь не единожды оббегал… Давай-кось по малой.

Лапоток выпил, благодатно крякнул, бороду надвое расправил. Парни также осушили по чаре.

– Никак, один отец? – вопросил Иванка.

– Ой нет, сыне. У меня цела артель. К обедне убрели… Давай-кось еще по единой.