– Жалую, Агата!

Но Агата чарки не приняла.

– Спасибо за честь, воевода. Однако ж прости, не пью я.

– Не пьешь?.. Так одну чарку, ладушка. Не откажи.

– Богу зарок дала, воевода. Не неволь и не гневайся, – с легким поклоном молвила Агата.

– Так и не будешь? – пьяно качнулся Федька.

– Не буду, воевода, – тихо, но твердо сказала Агата.

Федьке упрямство девки не понравилось, в темных глазах его полыхнул огонь.

– Не будешь? Это мне-то перечить? Кинь гордыню, Агата, силом заставлю. А ну-ка, Иван, помоги ей выпить!

Болотников глянул на девку, та стояла отчужденная и неприступная; большие синие глаза были холодны. Тяжелая русая коса легла на высокую грудь.

«Будто Василиса моя», – невольно подумалось Ивану.

– Чего ж ты, друже? – подтолкнул Федька.

– Оставь ее, воевода. Зачем же силком?

Агата благодарно глянула на Болотникова, но к ней тотчас подскочил Васюта, полез целоваться.

– Приголублю тебя, молодушка.

Иван оттолкнул Шестака от девки, но тот опять полез. Тогда почему-то обозлился Федька.

– Прочь! Убью, Васька!

Отшвырнул Шестака к стене, опустил тяжелую руку на турецкий пистоль.

– Порешу за Агату… То лада моя. Крепко запомни, Васька.

– Ошалел, воевода, – потирая ушибленный затылок, незлобиво вымолвил Васюта. – Твоя так твоя. Для меня ж и Феклуша в утеху. Так ли, любушка?

Подошел к девке, ущипнул за крутой зад. Фекла хихикнула, игриво блеснула влажными глазами.

– Грешно, батюшка.

– Без греха веку не изживешь, без стыда рожи не износишь, Феклушка. Где грех, там и сладость, – вывернул Васюта и потянул девку в темные сени.

Болотников молчаливо пошатывался возле прялки; голова была тяжелой, плясали трепетные огоньки свечей в затуманенных глазах.

– Прилягу я, воевода.

– Почивай, Иван… Палашка! Проводи молодого князя в покои.

– Провожу, батюшка-воевода, – охотно кивнула девка и шагцула следом за Болотниковым.

Федька тяжело плюхнулся на лавку, повел мутными очами по светлице. Девки все еще стояли, ожидая воеводского слова.

– И вы почивайте. Ступайте в подклет… А ты побудь здесь, Агатушка, побудь, голубица.

Девки вышли, и в светлице стало тихо. Слышалась лишь веселая возня из сеней, где миловался с Феклой Васюта.

Берсень поднял хмельную голову. Агата, опустив руки, стояла, все так же спокойно и отрешенно посматривая на Федьку.

Берсень протянул к ней руку, усадил подле себя.

– Когда ласкова ко мне будешь, Агатушка?

– Не ведаю, воевода.

– Аль что худое тебе содеял?

– Нет, воевода. До самой смерти за тебя буду молиться, что от злых басурман вызволил. Мыкать бы мне горе на чужой сторонушке.

– Мыкать, Агатушка. Надругались бы над тобой поганые, ох, надругались. Вон ты какая ладная… Хочешь, златом, серебром тебя одарю?

– Ничего мне не надобно, воевода, – с грустью молвила Агата. – Отпустил бы ты меня из терема. В родную отчину к матушке хочу.

– К матушке ли? – насупился Федька. – А, может, к суженому? Не он ли тебе сердце иссушил?

– Нет у меня суженого, воевода. По матушке соскучилась, по подружкам веселым да игрищам. Тут же скучно у тебя, воевода. Кручина меня гнет. Отпусти!

– Кручина гнет? – поднялся с лавки Федька. – Да я тебя враз развеселю! Девок-песенниц соберу, скоморохов кликну. Прикажи, Агатушка!

– Мне ли, крестьянской девке, боярину приказывать, – улыбнулась краешками губ Агата.

– Боярину? Да кой я боярин, – рассмеялся Федька, но тотчас опомнился, согнал ухмылку с лица. – Воевода я, Агата. Над крепостью и ратниками государем поставлен.

Придвинулся к Агате, положил руки на плечи, заглянул в глаза.

– Аль не мил я тебе, лебедушка?

Агата очей не опустила, глаза ее были пристальны.

– Сильный ты и отважный. Зрела, как басурман мечом разил. А вот каков ты душой – не ведаю.

– А ты полюби и поведаешь. Не так уж и плох я, Агатушка. Народ в крепости мною доволен. Жалую я простолюдина, а приказных мздоимцев кнутом потчую. Аль не слышала?

– Наслышана, батюшка. Праведно воеводствуешь. Ратный люд к тебе льнет.

– Вот-вот. Одна лишь ты, Агатушка, меня сторонишься. А ты полюби, согрей душу мою.