– А чего в эку даль пустился? Нас купцы не шибко жалуют.

– Вестимо. Плохо до вас добираться, лиходейство кругом. Но прытко Тимофей Егорыч просил. Новому ш-роду-де без товаров худо. Вот и потащился. Да и воеводу-старика охота потешить.

– Старика? – еще более сузив глаза, протянул сотник. – Околесицу несешь, купец. Нашему воеводе и сорока нет.

– Да ты что, служилый! Грешно над воеводой смеяться. У него сыны твоих лет.

– Моих лет? – Потылицын и вовсе оторопел. Голову его осенила страшная догадка, и от этого он разом взопрел, будто сунулся в жаркую баню.

– Моих лет, речешь?.. А кой из себя, воевода?

Купец недоуменно глянул на сотника, пожал плечами.

– Волосом рыжеват, плешив, борода клином…

Купец не успел досказать, как Потылицын сорвался с

лавки и пнул ногой дверь в пристенок.

– Степка! Кличь ко мне десяцких!

Ступил к купцу, жарко задышал в лицо.

– В самую пору явился, в самую пору! То-то, мекаю, воевода на ухарца схож. Никакой в нем знатности. Вот топерича он у меня где, самозванец!

Сотник стиснул тяжелый кулачище, а купец, ничего не понимая, захлопал на Потылицына глазами.

– Энто как же, батюшка?.. Ведь то поклеп на Тимофея Егорыча. Вельми он родовит. Дед его у Ивана Грозного в стольниках ходил… Кой самозванец? Воевода при мне из Рязани выступил.

– Выступил да сгинул. Воровской атаман Федька Берсень ему башку смахнул и сам воеводой объявился. Уразумел?

Купец ошарашенно попятился от сотника, перекрестился в испуге.

– Экое злодейство… Четвертовать надлежит лиходея.

– В Москву повезем. Пущай сам государь Федьку четвертует, – злорадно молвил сотник.

Воровского атамана надумали схватить ночью. Днем же Федьку сотник брать не решался: с атаманом была большая ватага повольников-донцов.

– Федьку в железа закуем, а гулебщиков живота лишим. Они нонче все пьяные, управимся, – сказал «собин-ным людям» Потылицын.

– Ас дружками Федькиными как? – вопросил один из десяцких.

– И дружков в железа. То Федькины есаулы. Ивашку и Ваську повезем вкупе с атаманом.

Потылицын ликовал: завтра он отправит закованных бунтовщиков в стольный град. И сам поедет. Царь щедро вознаградит. И не только деньгами, а, возможно, за радение и в дворяне пожалует. Может так случиться, что воз-вернется он в крепость самим воеводой.

А Берсень тем временем сидел в Воеводской избе. Распахнув бархатный кафтан, мрачно взирал на конопатого длинногривого подьячего, который монотонно доносил:

– Торг обезлюдел. Купцы и приказчики лавчонки закрыли и по домам упрятались. А все оттого, что стрельцы на торгу озоруют, денег не платят и многи лавки разбоем берут. Гиль в городе, батюшка… Служилые бражничают, караульной службы не ведают. И всюду блуд зело великий. Стрельцы твои по ночам девок силят. Врываются в избы благочестивых людей, кои достаток имеют, и волокут девок в кабак. Ропот идет, батюшка…

«Кабы один ропот, – огневанно думал Федька. – Тут и вовсе худое замышляют. Купцы и приказчики, чу, грамоту царю отписали. Вот то беда!»

Другой день Федька невесел: Болотников доставил черную весть. Может статься, что грамота попадет самому Годунову. Тот пришлет в крепость своих людей да приставов, и тогда прощай воеводство. Но то будет еще не скоро. Месяц, а то и более не прибудут Борискины люди. Надо выставить на дороге заставу. Самому же пока сидеть в крепости и потихоньку готовить казаков к походу. Потребуются деньги, оружие и. кони…

А подьячий все заунывно бубнил и бубнил:

– Бронных дел мастера намедни просились. Железа им надобно, мечи и копья не из чего ладить. Недовольст-вуют. Надо бы за железом людишек снарядить.

Скрипнула дверь, на пороге показался Викешка.

– Прости, воевода. Десяцкий Свирька Козлов по спешному делу.

– Что ему?

– Не ведаю. Одному тебе хочет молвить. Спешно, грит.

– Впусти.

Десяцкий, длинный черноусый стрелец в красном суконном кафтане, низко поклонился воеводе и покосился на подьячего.

– Выйди-ка, Назар Еремыч, – приказал тому Федька.

Подьячий недовольно поджал губы и удалился. Свирька же торопливо шагнул к Берсеню.

– Из стрелецкой избы я, воевода. Сотник Потылицын нас собирал.

При упоминании сотника Федька нахмурился: терпеть не мог этого хитроныру. Не иначе как сотник плетет черные козни в крепости, он же, поди, и грамоту царю отписал.

Десяцкого же Федька не ведал: то был человек По-тылицына. Но с какой вестью приперся этот жердяй?