Шрифт:
– Побьем, воевода! – дружно откликнулись ратники.
Прихватив с собой Агату, казну и оружие Федька Берсень выступил со своими «стрельцами» в Дикое Поле.
– Вот и вновь на просторе, – обнял Федьку Болотников.
– Изворотлив ты, друже, – рассмеялся Берсень, крепко стискивая Ивана за плечи.
Донцы с песнями ехали по степному раздолью.
Глава 7 ГОДУНОВ И ПОВОЛЬНИКИ
Известие о татарах и приезд государева посланника всколыхнули Раздоры. Казаки толпились на майдане, у кабака, выплескивая:
– Выдюжим ли, станишники, в крепости? Хан-то всей ордой собирается. Не лучше ли в степь податься?
– Ив степи не упрячешься. Выдюжим! Поганые города осаждать не любят. Не взять им Раздор, кишка тонка!
– А что как московские воеводы с полками не подойдут? Плевать им на голытьбу. Что тогда?
– Выдюжим!
– А жрать че будешь? Хлеба-то у нас с понюшку, кабы волком не завыть.
– Верна! Голодуха на Дону. Царь хлебом одних лишь служилых жалует. Им – и хлеб, и зелье, а донской вольнице – дырку от бублика. Сиди по станицам и подыхай!
– И подохнем! Слышали, что царев посол болтал? Крымца не задорь, под Азов за рыбой не ходи, на Волгу за зипунами не ступи.
– То не царь, братцы. То Бориски Годунова дело. На погибель вольный Дон хочет кинуть. Пущай-де казаки велику нужду терпят, авось они о воле забудут да к боярам возвернутся.
– Не выйдет! Не хотим под ярмо!
– Не отнять нашу волю!
Расходились, закипели казачьи сердца. Ропот стоял над Раздорами. Атаман Богдан Васильев насупленно крутил черный ус; боярин Илья Митрофанович Куракин испуганно выглядывал из атаманского куреня и сердито тряс бородой.
Болотников и Берсень бродили по Раздорам, слушали речи донцов и кляли Годунова. Лица их были дерзки и неспокойны.
– Уйду из Раздор. Соберу гулебщиков – и на Волгу. Будет у нас и хлеб и зипуны. Пойдешь со мной? – спросил Берсень.
– Пошел бы, Федор, да ноне не время. Допрежь с татарами надо разделаться. Позову свою станицу в Раздоры. Здесь нам с погаными биться. Как круг порешил, так и будет, – ответил Болотников.
– Твоя правда, друже: не время. Помешали поганые моей задумке, но и с Васильевым мне воедино не ходить. Кривая душа в нем, на Москву оглядывается. Не зря, поди, Куракина у себя укрыл. Есть же особый двор для послов, так нет, в свой курень упрятал.
С майдана послышался зычный возглас:
– Казаки! Струги с Воронежа!
Казаки шустро побежали к воротам.
– Что за струги? – спросил Болотников.
– Наши, раздорские, – пояснил Федька. – Послали пять стругов за хлебом и солью. Царь-то нам уж три года ничего не присылает. Авось чего и добыли донцы.
Оба заспешили к воротам. Миновав башню и водяной ров, оказались на невысоком обрывистом берегу.
– Два струга?.. А где ж остальные, братцы? – воскликнул матерый казак Григорий Солома.
– Ужель отстали? Но донцы врозь не ходят, – вторил ему повольник с турецким пистолем за поясом.
– И казаков мало… Едва гребут. Нешто опились, дьяволы!
Струги все ближе и ближе, и вот они медленно подплыли к берегу. Гребцы подняли весла, и вышли на палубу. Носы казаков завешаны окровавленными тряпицами. Один из донцов ступил вперед, сорвал тряпицу, обнажив обезображенное лицо.
– Полюбуйтесь, братцы! Полюбуйтесь на наши хари!
Сорвали тряпицы и остальные гребцы. Раздоры загудели:
– Да какие ж собаки вам ноздри рвали?
– Кто посмел казака обесчестить?
– То злое лихо!
Прибывшие казаки высыпали на берег. Федька Берсень» растолкав толпу, подошел к рослому саженистому в плечах повольнику; тот был старшим в хлебном походе.
– Сказывай, Фролка.
– Худо сходили, братцы, – угрюмо начал повольник. – Нет нам выходу с Дона, нет былой волюшки. Сидеть нам в Раздорах и чахнуть. А коль высунемся – тут нам силки да волчьи ямы. Обложили нас, братцы!
– Сказывай толком, не томи, – оборвал казака Федька.
– Худо сходили, – повторил повольник. – Не доплыли мы до Воронежа. На московские заставы напоролись. Повелели нам вспять возвращаться, мы гвалт подняли. Нет-де у нас ни зелья, ни хлеба, ни одежонки. И вспять нам никак неможио. На Воронеж пойдем! Сотник же стрелецкий криком исходит. «Воры вы, разбойники! Государю помеху чините, с крымцами и азовцами Москву ссорите. Ступайте прочь! Не пущу до Воронежа». А мы свое гнем. Тогда повелел сотник из пищалей стрелять. «Не пущу, воры! Всех уложу!» Озлились мы, со стругов соскочили – и на стрельцов. На саблях бились, из пистолей крушили. Многих стрельцов к праотцам отправили, остальные же деру дали. Поплыли дале. Но верст через сорок на новую заставу наткнулись. Как глянули, так и не по себе стало. Встретила нас целая рать, поди, полтыщи стрельцов на берег вышло. Из пушек принялись палить. Передний струг – в щепы. И вспять плыть поздно. На берег ринулись, бой приняли. Но тяжко было; стрельцов-то впятеро боле. Почитай, все и полегли. Осталось нас всего два десятка.