Он вообще относился к Кляче довольно благосклонно. Их даже однажды обнаружили в бомбоубежище, между свиными окороками.

Кляча пела старинный романс:

— Ямщик, не гони лошадей, — тянула Кляча.

— Мне некуда больше спешить, — подхватывал Марио, расстегивая сорочку…

Кафедра выписывала «Литературную газету», журнал «Новый мир» и ежемесячник «Коневодство». Ксива изучал его особо внимательно — там, ему казалось, был наиболее чистый русский язык.

Видимо, из уважения к русской литературе все заседания кафедры проходили по-голландски. На них Виль был особо внимателен и, чтобы никто не догадался, что он голландского не знает — живо реагировал, по интуиции: морщил лоб, широко улыбался, ржал, трагически кивал головой и с акцентом Рубенса — так ему казалось — громогласно произносил: «Е, E!..»

Для этого «Е», он взял три урока, по сотне за «Е»…

Мир вокруг был смешон, абсурден, комичен. Но Виль всегда говорил себе: «Мир такой, каким мы его видели в детстве: бесконечный, высокий, радостный. Он не меняется. Просто мы с годами начинаем его плохо видеть и слышать. И понимать».

«А мир, как в детстве, это надо помнить, кретин», — говорил он себе.

Но как только видел Марио на «Чекисте» или Клячу с кнутом — начисто забывал.

Профессура требовала от Виля жаргонных слов, мата, сальных историй.

Виль юлил, отшучивался, но те наступали, и иногда, особенно после рюмки, он сдавался и, видимо, подчиняясь какой-то разрушительной силе, рассказывал тот или иной анекдот, ставя себя в неловкое положение, поскольку профессура ни хрена не понимала, а объяснять анекдот, к тому же пикантный… Виль выкарабкивался с трудом.

Особенно он подзалетел на «Во!» Черт его дернул поведать им идиотский анекдот про двух девушек, одна из которых рассказывает, что ночью на лестнице ее встретил хулиган:

«— Спой или изнасилую! — сказал хулиган.

— Ну, и что ты сделала? — спросила подруга.

— Во я ему спела!..»

Профессура не прореагировала. Она размышляла. Виль торчал в неловкой ситуации.

— Не ясно? — спросил он. — Секундочку, все объясню. Что такое «Во»?

Коллеги размышляли.

— Кантон в Швейцарии? — спросил Ксива. Он был эрудит.

— Мсье Ксива, — сказал Виль, — при всем моем уважении, как можно спеть кантон?

— Не знаю, поэтическая русская душа.

— Допустим… Но все равно тяжеловато, тем более ночью, на лестнице…

— А что же тогда «Во»? — спросил Бьянко.

— Во! — это вот что! — и Виль показал фигу.

Профессура была с фигой не знакома.

— Что такое фига? — спросил Ксива.

— То же самое, что «Во»!

Виль залезал все глубже и глубже. От волнения он вдруг выбросил вперед правую руку и показал «bras d’honneur»

— Вот это «фига» и «Во»! Ясно?

— Не совсем, — признался Ксива, — вы говорите, нельзя спеть кантон. А это разве можно спеть?!

— В том то и дело. Вы ухватили — она не спела!

— А что же она сделала? — подозрительно спросил Бьянко.

Виль несколько покраснел.

— Господа, — начал он, — как бы вам лучше объяснить… Она — женщина, видимо, легкого поведения, согласилась быть изнасилованной.

Ксива с облегченим вздохнул.

— Наконец-то. «Во» — это изнасилование. Ну, слава Богу.

— Нет, — сказал Виль, — нет. «Во» — это значит «нет»! То есть она ЕМУ НЕ СПЕЛА!

— Вы можете объяснить, почему? — спросил Урхо Бьянко.

— Не знаю… Возможно, у нее был плохой голос.

— Разве не лучше спеть плохим голосом, — резонно сказал Ксива, — чем быть изнасилованной?

— Очевидно, ей на ум не пришла песня…

— Почему песня, — Бьянко недоумевал, — она могла спеть арию, «Интернационал», гимн, наконец. Гимн-то все знают.

«Союз нерушимый…», — затянул он.

— Может, она хотела быть изнасилованной, — Ксива сладострастно улыбнулся.

— Ну, конечно, — Вилю стало легче, — она хотела, чтобы ее трахнули, отодрали, поставили пистон!!!

— Чего ж вы сразу не сказали, — Урхо Бьянко хохотал, — поставили пистон! Запишем…

Вечером, когда Виль поднимался к себе, на лестнице он увидел Клячу. Она загадочно улыбалась.

— Тан-нюша, что вы здесь делаете?