Бем уже успел выучить несколько крепких выражений.

— Что вы все ищете, пидерасы, счастья? А, может — его нет?!

— Искать стоит только то, чего нет, — ответил Виль.

Смирив гордыню, притупив гнев и пропьянствовав неделю, великий сатирик приступил к изучению русского языка.

Прямо с алфавита, который, как с удивлением заметил Виль, он не знал. Особенно конец — «ч» он ставил после «щ», «х» до «ф», а где находится «ъ» — вообще не помнил.

К тому же, как считала фрекен Бок, у него было ужасное произношение.

Фрекен была великим методистом, ученицей самого сэра Затрапера.

— Вы какой национальности, Папандреу? — осторожно интересовалась фрекен Бок.

— Я?.. Н-наполовину — грек, наполовину — турок, — выдавливал Виль.

— М-да, взрывоопасная смесь, — улыбалась фрекен, — турки народ невероятно талантливый, но вы, турки — малоспособны к славянским языкам.

— А мы, греки? — интересовался Виль.

Фрекен Бок задумывалась.

— Свистящая «с», — озабоченно произносила она, — а ну-ка, скажите «силос».

— ССС-илос, — свистел Виль.

Она хохотала.

— Художественный свист… И чего это вас потянуло на русский? Вы не хотели бы заниматься узбекским? Если вас уж так тянет изучать языки России — возьмите узбекский или азербайджанский. Он близок к турецкому… Я считаю своим долгом вас предупредить, чтобы три года не пропали зря — русский язык не для вас.

— Я буду стараться, фрекен Бок, — пообещал Виль, — я возьму репетитора… Для меня русский язык очень важен. Поймите меня… В русско-турецкую войну мужественный русский солдат спас моего предка, солдата Оттоманской империи. Он вынес его, раненого, на себе, с поля боя, под огнем противника… Понимаете — если бы он его не вынес — меня бы не было…

— Вы, турки, упрямый народ, — сказала фрекен Бок, — черт с вами. Оставайтесь!

И Назым Папандреу остался…

В конце концов Виль выбрал себе псевдоним, одолжив у турецкого поэта Хикмета имя, а у греческого премьера — фамилию… с легкой руки Бема. Что бы не выделяться от сокурсников, он всячески скрывал свои знания — делал ошибки, коверкал слова, два семестра учил произношение «ч» и «щ» — и так и не научился, использовал в сочинениях специально выученные турецкие и греческие словосочетания, удивленно выпучивал глаза на фамилию «Толстой». Всех русских писателей он называл на греческий манер-Толстос, Чехос, Достоевскос, а иногда и на турецкий — Гоголь-заде, Пушкин-бей…

Студенты ему помогали — писали сочинения, делали упражнения, ставили произношение.

— Бо-о-рщ! — произносили они. — Язык упирается в небо, Назым! — Борщ!

И шипи, шипи, как змея.

Виль шипел, упирался языком в небо, выпячивал нижнюю губу — «борщ» варился плохо. То же самое, надо сказать, было и со «щами».

Особенно ему помогали его «земляки» — турки и греки. Они хотели с ним говорить на родном языке, но Виль категорически отказывался.

— Нет, нет! — протестовал он, — пока не выучу — только по-русски!.. Борщ! Щи! — иначе мы никогда его не освоим…

После занятий он сразу исчезал, ссылаясь на сильную усталость от ночной работы в турецком ресторане.

— Надо ехать готовить «люля-кебаб», — объяснял он, отправляясь на вокзал и возвращался в свой пятиязычный, где вновь превращался в профессора…

От всего этого абсурда и дороги он уставал, и однажды, после особо утомительных фонетических упражнений с греческими студентами, стал учить своих студентов «борщу», как учили его.

— Бо-о-рщ! — тянул он. — Уприте язык в небо, и шипите, черт подери, шипите как змеи. — Бо-о-рщ!

Потом он проделал то же самое со «щами».

И все это с акцентом фрекен Бок!

Рассказывая студентам о русских обычаях, он неожиданно спутал ударение в слове «водка» — это был страшный симптом. В конце-концов Виль спросил студентов, знают ли они, кто автор «Трех сестер» и сам ответил — Чехов-бей…

К счастью, лингвистическое расстройство совпало с рождественскими каникулами.

Виль купил билет на Нью-Йорк.

— Полечу на Брайтон-Бич есть борщ, — сказал он, уперев язык в небо и зашипев, как змея, — есть щи, к Глечику… — и почему-то добавил, — … Заде…

Когда Виль вошел, Глечик сидел в продранном кресле, за столом, заваленным окурками, обглоданной сельдью, за бутылкой «Московской» и страстно наговаривал в диктофон:

«Последний раз мы встретились с Достоевским за год до его смерти. Он сидел в продранном кресле, за столом, заваленным окурками, сельдью, за бутылкой «Московской», — Глечик задумался и исправил, — «за бутылкой водки» и страстно диктовал в диктофон», — тут Глечик опять задумался, сказал «черт» и поправился: «и страстно строчил…»