— Пусть Пергамий отправляется в Рим, — распорядилась Верина. — Ты, высокородный Феофилакт, поедешь вместе с ним. Сделайте все возможное, чтобы склонить римлян к союзу с Василиском против Зинона, а имени Тудора даже не упоминайте.

Феофилакт отнесся к этому поручению императрицы с философским спокойствием. Во-первых, оно было разумным, а во-вторых, позволило комиту свиты избежать опалы, ибо божественный Василиск уже не скрывал своей антипатии к преданному стороннику своей сестры. К тому же Феофилакт устал от бесконечных интриг и переворотов и очень надеялся обрести душевное равновесие в благословенном Риме.

И, надо сказать, поначалу его надежды оправдались. Высокородный Пергамий оказался очень интересным собеседником и идеальным товарищем по нелегкому путешествию. Византийское посольство счастливо избежало всех неприятностей, подстерегающих в дороге мирных обывателей, не склонных к приключениям. Ни разбойники, ни варвары не рискнули потревожить обоз, сопровождаемый довольно многочисленной охраной. Ректоры Фракии, Македонии и Далмации выказали посланцам божественного Василиска лестное внимание и без споров снабдили их всем необходимым. Что само по себе было хорошим знаком. Во всяком случае, на эти провинции империи Василиск мог положиться в случае полномасштабной войны с исаврийцем Зиноном.

Что же касается Рима, то Вечный Город встретил высокородных Пергамия и Феофилакта лучезарной улыбкой сиятельного Ореста. Префект Италии с гордостью показал тестю подросшего сына и заверил послов в своей лояльности по отношению к божественному Василиску. Если верить красноречивому Оресту, то Рим сейчас находился на вершине своего могущества, а некогда беспокойные варвары ныне смирно сидели в своих столицах, не в силах помешать расцвету грозной империи. Пергамий, уставший от долгого путешествия, размяк в горячих объятиях могущественного зятя и, увы, не смог критически оценить обстановку, сложившуюся в Риме. Однако Феофилакт, человек трезвомыслящий и не склонный доверять людям на слово, прежде чем окончательно растаять в лучах славы сиятельного Ореста, решил навестить своего старого знакомого Дидия, дабы получить более точное представление о соотношении сил в Риме.

Дидий, несмотря на одолевающие его в последнее время хвори, принял старого друга с распростертыми объятиями. От него Феофилакт узнал все подробности страшных событий, разразившихся в окрестностях Вечного Города два года тому назад. Божественный Антемий и его внук были убиты в результате заговоpa, организованного Орестом, и их страшная гибель посеяла смуту во многих нестойких сердцах.

— Божественного Олибрия у нас иначе как приговоренным не зовут, — вздохнул Дидий, сильно похудевший за последние годы. — Он трижды чудом избежал смерти, но в четвертый раз удача может отвернуться от него. Весь Рим с ужасом следит за этим поединком между императором и патрикием, между христианским епископом и язычником, между сыном Литория и сыном Ратмира. Ибо сиятельный Марк объявил войну всем троим. Точнее, врагов изначально у него было больше, но многие уже пали в этой неравной борьбе.

— Для кого неравной? — насторожился Феофилакт.

— Так ведь человек не способен устоять против демона, комит, ты уж поверь моему опыту. Сиятельный Афраний стал первой жертвой потусторонних сил, но отнюдь не последней.

Феофилакт с изумлением посмотрел на Дидия. Бывший комит финансов, ныне ставший частным лицом, расслабленно лежал у заставленного яствами стола, но практически ничего не ел. Зато много пил и много говорил. Вот только его речи казались византийцу бессвязными. При чем здесь, спрашивается, демоны, если речь идет о людях? И кто он такой, этот патрикий Марк, чтобы бросать вызов могущественным людям, способным раздавить его одним мановением руки?

— Если бы могли раздавить, то давно уже раздавили бы, — криво усмехнулся Дидий. — Вот и Аппий не даст соврать.

С Аппием Феофилакт познакомился только сегодня, и большого впечатления этот седой как лунь человек с трясущейся головой на комита свиты не произвел. Сначала он принял его за обычного клиента высокородного Дидия, пришедшего к патрону за поддержкой, но крупно ошибся на его счет. Если верить хозяину, то перед Феофилактом сидел один самых знатных и влиятельных патрикиев Рима, более того — сенатор. И теперь этот, с позволения сказать, сенатор понес такую чушь, от которой у Феофилакта волосы встали дыбом.

— Два дня назад сиятельный Марк выступал в Сенате, но никто из присутствующих даже пальцем не пошевелил, чтобы его задержать.

— Но почему? — ошарашенно спросил Феофилакт. — Он ведь враг императора!

— Какого императора? — пристально и строго глянул на гостя хозяин. — Олибрия или Глицерия?

Феофилакту вдруг пришло в голову, что он разговаривает с сумасшедшими. Ни о каком императоре Глицерин он и слыхом не слыхивал. Более того, не далее как сегодня утром сиятельный Орест заверил византийских послов, что божественный Олибрий примет их через два дня.

— Олибрий умрет сегодня ночью, — мрачно изрек сенатор Аппий. — Так сказал сиятельный Марк.

— Это заговор? — насторожился Феофилакт. — Его убьют?

— Нет, — покачал трясущейся головой Аппий. — Он умрет сам. И тогда божественный Глицерий явит Риму свой грозный лик.

— Это тоже Марк сказал?

— Да, — кивнул Аппий.

— А от чего умрет Олибрий? От яда?

— Он умрет от раскаяния, — произнес торжественно Аппий, явно кому-то подражая. — Его больная совесть не выдержит мук.