Шрифт:
— Не помню.
— Она училась в школе в Силверхилле, где Терри работал учителем. Он когда-нибудь упоминал ее имя?
— Не думаю…
— То есть вы не помните.
— Нет. Мне жаль. А в чем дело? Что произошло? Я могу видеть Терри?
— По крайней мере не сейчас, — ответила ей доктор Ландсберг и строго взглянула на Бэнкса. — Я прошу вас немедленно уйти. Вы же видите, в каком она состоянии.
— Когда я смогу снова поговорить с Люси?
— Я дам вам знать. Скоро. Ну пожалуйста. — Она взяла Бэнкса за руку.
Бэнкс чувствовал, что проиграл вчистую. И самое обидное — беседа ничего не дала расследованию. Он так и не понял, была ли Люси искренней, уверяя, что ничего не помнит, или это реакция на успокоительные и снотворное.
— Отдыхайте, Люси, — обратилась к ней доктор Ландсберг, когда они выходили из палаты.
— Мистер Бэнкс! Инспектор! — Люси окликнула его слабым, дрожащим голосом; ее неподвижный, блестящий, словно отлитый из вулканического стекла, глаз пристально смотрел на него.
— Да?
— Когда я смогу пойти домой?
Бэнкс представил себе, как ее дом может выглядеть в данный момент и каким будет, по всей вероятности, в течение будущих нескольких месяцев. Как после бомбежки.
— Пока не знаю, — ответил он. — Буду держать вас в курсе.
Выйдя в коридор, Бэнкс, повернувшись к доктору Ландсберг, спросил:
— Доктор, не могли бы вы мне помочь?
— Постараюсь.
— То, что она не помнит, — это обычное явление после такой травмы?
Доктор Ландсберг потерла глаза. Она выглядела так, словно спала так же мало, как Бэнкс. Кто-то по громкой связи вызывал доктора Торсена.
— В подобных случаях под воздействием посттравматического стресса часто возникает ретроградная амнезия.
— А у Люси? Вы считаете, она действительно не может вспомнить события до того, как ей нанесли удар?
— Слишком рано делать какие-либо заключения. Я не эксперт в этой области. Вам следует поговорить с кем-нибудь из неврологов. Могу лишь сказать, что у нее нет физической травмы мозга, но стресс — это фактор, который может провоцировать амнезию.
— А так может быть, что она частично помнит, а что-то забыла?
— Как это понимать?
— Ей кажется, она помнит, что муж был ранен и что он ее ударил, а больше — ничего.
— Да, такое возможно.
— И это уже навсегда?
— Необязательно.
— Значит, память к ней вернется?
— Со временем.
— И как скоро?
— Никто не знает, к сожалению. В лучшем случае это может произойти завтра, а в худшем — никогда. Мозг так мало изучен…
— Спасибо вам, доктор. Вы мне очень помогли.
Доктор Ландсберг посмотрела на него озадаченным взглядом.
— Меня не за что благодарить, — ответила она. — Надеюсь, я не нарушу закон, если скажу, что перед вашим приходом я разговаривала с доктором Могабе, лечащим врачом Теренса Пэйна.
— Слушаю вас.
— Он сильно обеспокоен.
— Что вы говорите?
Как раз об этом констебль Ходжкинс докладывала Бэнксу накануне.
— Его пациент сильно избит женщиной-полицейским.
— Я этим не занимаюсь.
Доктор Ландсберг сделала большие глаза:
— Ну и ну! И вас это совсем не волнует?
— Даже если и волнует, заниматься этим я не буду. Дело об избиении Теренса Пэйна ведет другой сотрудник, и уж он-то в свое время, несомненно, поговорит с доктором Могабе. Я веду расследование об убийстве пяти девочек и причастности к этому семьи Пэйнов. Всего хорошего, доктор! — С этими словами Бэнкс пошел по коридору.
Эхо его шагов доносилось до доктора Ландсберг, оставшейся наедине со своими мрачными мыслями. Навстречу Бэнксу санитар вез на каталке с капельницей на штативе старика с морщинистым, белым от страха лицом — судя по всему, конечным пунктом их маршрута была операционная.
7
Одной из притягательных особенностей таких пабов было то, что чувствуешь себя будто дома, размышляла Мэгги. Никто в удивлении не поднимет брови, когда ты просишь только чай или чашку кофе — именно это она и хотела заказать, когда встретилась с Лорейн Темпл в «Дровосеке» в середине дня во вторник.
Лорейн оказалась полноватой невысокой брюнеткой с непринужденными манерами и открытым лицом, которое располагало к доверию. Она была примерно одних лет с Мэгги, немного за тридцать, одета в черные джинсы, пиджак и белую шелковую блузку. Лорейн принесла кофе и завела с Мэгги непринужденный разговор о разных пустяках, посочувствовала ей по поводу шума, поднятого вокруг недавних событий на Хилл-стрит, после чего перешла к главному. Она достала и положила перед собой блокнот, а не магнитофон, что пришлось Мэгги по душе. Ей было трудно объяснить причину, но запись ее голоса, ее слов, разложенных на звуки, была ей неприятна, а вот закорючки на бумаге ее почему-то не волновали.