Я, кажется, попал в точку, под дых Фитилю. Он даже оглянулся, не догоняет ли автобус милицейская машина.

– Натворил снова что-нибудь?

И Данила еще злорадно подтвердил:

– Они твою фотографию, размноженную на ксероксе, для опознания людям предъявляли.

Фитиль, как всегда, запаниковал, приняв за чистую монету злую шутку.

– А они не говорили, чего ищут меня? – понизил он голос до шепота.

– Кто же скажет, оперативная тайна, – вельможно я похлопал его по плечу.

Слава богу, отквитались. Не будешь при дамах распускать язык. У Фитиля упало настроение.

– Чего им от меня надо? – упавшим голосом пробормотал он.

– Тебе виднее.

Фитиль еще пару раз тревожно оглянулся и, не видя сзади никакой погони, немного успокоился.

– Разыгрываете небось?

– Нужен ты был нам.

Фитиль, растревоженный нашим сообщением, теребил лежащий на коленях рюкзак, по объему более похожий на мешок. И вдруг мне бросились в глаза плохо отмытые коричневые пятна сбоку рюкзака. Что это, кровь? Подтвердить или опровергнуть свою догадку я ничем не мог. Если кровь, откуда она на нем?

А автобус повторял повороты дороги. Мы уже проехали по лесу километров десять. Где-то скоро должна быть и наша остановка. Почти все пассажиры сошли. Неужели и Фитилю в конечный пункт, в Верблюдовку? Но, не доезжая до нее с километр, он попросил водителя остановиться и сошел с автобуса. Слава богу. Здесь дорога разветвлялась. Значит, Фитилю с нами не по пути. Еще через километр, проехав берегом реки, автобус остановился, и водитель сказал:

– Все, дальше не поеду, там впереди такие колдобины – машину загробишь, пешком добирайтесь. Обратный рейс в восемь часов вечера.

Из автобуса вышли мы втроем и наша незнакомка. Вдалеке на круче была видна маленькая деревенька. Неперспективными назвали их в шестидесятые годы. Назвали, как похоронили, деревни превратились в погосты.

– Вам тоже в Верблюдовку? – незнакомка осчастливила нас вопросом. В ее глазах лучилась радость, словно она видит перед собою Париж. Чувствовалось, что девочка хочет познакомиться с нами и боится Насти. А наша подружка как на коротком поводке держала нас с Данилой. Она ткнула нас носом в выгруженные с автобуса вещи и коротко ответила за всех нас:

– В Верблюдовку.

Данила молча взялся за чайник, а я поднял восстание. Вскинув Настин рюкзак на плечи, я взял из рук незнакомки хозяйственную сумку. Пусть Настя не шипит. Мужчина я или нет? Девочка, благодарно хлопнув ресницами, поравнялась с нами.

– Меня зовут Лейли, – первой представилась она.

– Я – Макс, – стал я в ответ расшаркиваться. – Культурист – это Данила, а экскурсовод – Настя. Вот в гости к дедушке с бабушкой сопровождаем ее, чтобы не украли, – рассмеялся я.

Незнакомка испуганно посмотрела по сторонам.

– А меня родители одну отпустили, сказали, что здесь спокойно. А у вас что, тоже девушек воруют?

– Еще как, – я подмигнул ей и растянул рот до ушей, – вот украли вдвоем с Данилой чайник из чистого золота, а в придачу к нему Настю. Сейчас придем, будем жребий бросать, кому достанется, а насчет дедушки с бабушкой я сочинил, в этой деревне уже два года как никто не живет.

Лейли поняла, что я так глупо шучу, и тоже в ответ улыбнулась.

– А у нас рано замуж выходят. Вон моя одноклассница, ей всего двенадцать лет, а она уже родила мальчика.

– У вас – это у кого? – Данила решил поддержать разговор.

– У нас – у черкесов.

– Так ты мусульманка?

– Почему мусульманка, я настоящая русская, в отличие от вас. Я идолопоклонница. Черкесы – это черкасы, самые первые поселения казаков на Кавказе.

– Ты даже не староверка, а ты… ты… – Данила не знал, что он хочет спросить, смутная мысль, не оформившись в вопрос, скользнула в глубину веков и затерялась среди нарождающихся религий, великих переселений и девственно чистых лесов.

– У нас было много богов, и все разные, ты это хотел спросить?

– Не-е-е, другое, – Данила отрицательно повертел головой. – Свинину у вас едят?

Мы все расхохотались. О чем бы ни шел разговор, хоть о тайнах мироздания, он все равно сведет его к брюху. Вопрос остался открытым, потому что нас уже встречали. От дома, стоявшего посередине улицы, раскинув для объятий руки приближались старики. Лейли бросились обнимать ее родные: дед, горец, в бараньей папахе, и светловолосая бабушка, более похожая на северянку. Я поставил рядом с ними ее сумку и сказал: