Если он ошибется и скажет слово «миска», а не «тарелка», голос в кормушке спросит его:

— Дежурный, почему ты говоришь слово «миска»? Ты хочешь сказать, что к вам относятся как к собакам?

— Нет, гражданин начальник, — кричит дежурный. — Простите, оговорился.

Следом за кашей в «кормушку» просовывается хлеб:

— Четыре пайки хлеба получил, — орет дежурный и бежит с хлебом к столу.

Аналогично происходит с компотом или чаем, только кружки не залетают, а ставятся на край «кормушки», но забирать их оттуда надо очень быстро, потому что очередная кружка выталкивает на пол предыдущую, если дежурный не успел её забрать. Если дежурный был слишком медлителен или недостаточно громко выкрикивал, сколько и чего он получил, на утреннем «обходе» ему это аукнется. Даже если еда не лезет, надо заставить себя съесть завтрак, потому что за ним следует утренний «обход», а вместе с ним — утренняя порция хлорки, после которой в обед ты уже не можешь ни есть, ни пить — под хлоркой всё моментально выходит обратно с раздирающим нутро кашлем и пенистой рвотой. После обеда следует «прогулка» и полуденная порция хлорки. Затем вечерний «обход» и вечерняя порция хлорки. Потом ужин, который, как и обед, организмом просто не принимается. Находясь под действием хлорки, даже если заставить себя съесть корочку хлеба или ложку каши, не почувствуешь ни вкуса, ни насыщения. Впрочем, голода в этом состоянии тоже не чувствуешь.

В одиннадцать — отбой. Дежурный получает завернутые в рулет матрацы с одеялами и подушками, отстегиваются вертикально пристегнутые к стене койки, и измученное тело наконец принимает горизонтальное положение. Но уснуть удается далеко не сразу — кашель и нарушенный ритм дыхания мучают ещё долго. Ты лежишь, закутавшись в «ультратонкое» одеяло и осмысливаешь весь ужас прошедшего дня, сопоставляя его с ужасом вчерашнего. В полшестого утра подъем, койки пристегиваются к стене, спальные принадлежности сдаются. Потом завтрак, и всё по-новому.

Двое суток, проведенных в штрафном изоляторе, показались мне вечностью. Я понял, что возвращаться сюда ни в коем случае нельзя и был решительно настроен вести себя в отряде тише воды, ниже травы и как можно меньше обращать на себя внимание. Часто было такое, что люди, выходя из ШИЗО, настолько боялись вернуться обратно, что сами шли к старшине и просили принять их в «активисты», после чего становились ещё более ярыми стукачами, чем те, которые в изоляторе ни разу не были. Меня приводила в смятение мысль о том, что сейчас мне могут предложить работу в «активе», отказ от которой будет равнозначен возвращению в изолятор. В уме я перебирал всевозможные варианты, как я буду «съезжать» с подобных предложений, но их не поступило — у администрации колонии была несколько иная программа в отношении меня. Если бы я тогда знал наперед всё, что меня ждет.

Мог ли я тогда предположить, что всё происходящее — это не цепочка случайностей и даже не следствие моего преступления, а кем-то заранее написанный сценарий на многие годы вперед? Конечно, нет.

Я был уверен, что двое суток в ШИЗО — это профилактический шаг администрации, направленный на то, чтобы выбить из меня излишнюю самоуверенность и дерзость, которая, по их мнению, во мне присутствовала. Возможно, во мне это и было, потому что, на мой взгляд, заключенные были уж слишком забиты и запуганы.

В сущности, и до, и после изолятора внешне я ничем от других не отличался, но внутренне не относился к происходящему так, как другие. Я не мог со всей серьезностью воспринимать откровенный идиотизм, который проявлялся буквально во всем — в стукачестве друг на друга; в том, с какой серьезностью и искренней верой в свою «работу» активисты пишут докладные записки; в то, с какой серьезностью дневальные их принимают и относят старшине; в то, как люди сидят в очередях, встают по командам дневальных (по сути — таких же заключенных), маршируют, выкрикивают свое имя-отчество в ответ на произнесение их фамилии, и весь остальной маразм — от первой до последней секунды каждого дня.

После выхода из ШИЗО я понял, что лучше притупить свой взгляд и стараться как-то скрыть свое внутреннее отношение к происходящему. Но они все равно каким-то образом это чувствовали, поэтому я стал жертвой провокаций. Как я ни старался быть «прилежным», в скором времени меня снова упрятали в штрафной изолятор. На сей раз — за избиение заключенного.

Дело было во время уборки. С тряпкой в руках я убирал пену в коридоре и вдруг заметил вокруг себя какое-то странное скопление «активистов». Среди них были и те, что отправляли меня в изолятор в прошлый раз. Я всем нутром почувствовал, что тут что-то не так. И в этот момент один из уборщиков, который тёр вместе со мной полы коридора, неожиданно падает и восклицает:

— А-а-а, дневальный, он меня ударил, — и при этом показывает на меня.

Не описать словами все, что чувствуешь в этот момент. Я полностью осознавал, что сейчас происходит, но какая-то часть меня упорно отказывалась в это верить. В надежде, что это все-таки не целенаправленная подстава, а просто какое-то недоразумение, я поднимаю взгляд на дневального и вижу его глаза, полные наигранного недоумения и фальши:

— Ты зачем ударил осужденного? — восклицает он.

Я настолько потерял дар речи, что даже не нашелся, что ответить. В этот же момент из своей комнатушки выпрыгивает старшина.

— Что случилось? — спрашивает он, делая вид, что не знает, что случилось.

— Этот осужденный ударил этого осужденного, — докладывает дневальный, показывая на меня и на «жертву».

— Кто видел? — рявкает старшина.

— Мы видели! — в один голос восклицает группа активистов, которая как бы случайно в это время протирала пыль в коридоре.

Эти инсценировки всегда обыгрываются так, как будто «нарушение» произошло на самом деле. Наверное, это делается для того, чтобы все выглядело более правдоподобно. Дальше тот же сценарий: старшина снимает трубку телефона и вызывает войсковой наряд. Через несколько минут люди в погонах уводят меня из отряда со скованными за спиной руками, а старшина, дневальный, группа лжесвидетелей и «жертва» пишут на меня бумаги.