Как хорошо на душе, когда в твоём доме спит молодая женщина!

Старик смотрел на чёрные волнистые волосы, на пульсирующую голубую жилку около виска, которую он столько раз целовал, на белую грудь жены, от которой он сходил с ума, на плавные изгибы её тела, которые он так любил гладить рукой и от которых передавалась ему волшебная сила жизни, на длинные полные молодые ноги...

Кто отнимает у него эту последнюю радость в жизни? Почему он должен отдавать самое дорогое, что осталось у него? За что прогневался аллах на несчастного Ахмад-ахуна?

Может быть, за то, что он взял в жёны девушку, которая моложе его дочери?

И неожиданно к нему вернулось упрямство, которым он так славился в своих торговых делах на базаре. Гордость, сломленная кинжалом Эргаша, распрямилась в старом Ахмад-ахуне. Он словно зарядился новой энергией и силой, глядя на лежавшую перед ним молодую женщину.

Нет, он не отдаст Зульфизар! Он наймёт людей, которые защитят его. Плевать на кровожадного Эргаша и его прихвостня собаку Кара-Каплана! Против кинжалов всегда найдутся другие кинжалы. Надо только хорошо заплатить. Ещё не всё потеряно.

Он выроет закопанный в саду котёл с золотыми монетами. Деньги могут всё. Он сумеет защитить свою честь.

Кого нанять? Сколько будет стоить? Сколько заплатил Садыкджан-байвачча Эргашу и Кара-Каплану за Зубейду?..

А кому хотят продать эти два шакала Зульфизар?

Его вдруг осенила догадка. Кому же ещё, как не Садыкджану? Стал бы Эргаш стараться для кого-то другого! Садыкджан нанял его, чтобы получить за одни и те же деньги сразу двух женщин. И здесь решил провернуть выгодную сделку, проклятый!

Ну уж нет! Он, Ахмад-ахун, не позволит обсчитывать себя. На базаре в Коканде никогда не бывало такого случая, чтобы кто-нибудь обманул Ахмад-ахуна хоть на одну таньга, хоть на один рубль.

Решено. Он отдаёт Зубейду, а Зульфизар не отдаст. Молодого байчика из Андижана всё равно зарежут. Но его, Ахмад-ахуна, зарезать не так-то просто. Он наймёт людей, он заплатит любые деньги... Конечно, у него нет миллионов, как у Садыкджана-байваччи. Но кое-что есть. Не зря всю жизнь просидел в лавке, торгуясь из-за каждой копейки, срывая голос.

Садыкджан водится с властями, с полицией - он нажил свое богатство в новые времена. На хлопке, на железной дороге. А он, Ахмад-ахун, наживал свои деньги на старом базаре. Но это не значит, что садыкджановские деньги лучше. Их просто больше.

Все мусульмане равны перед аллахом. И все деньги равны перед аллахом. Аллах видит всё. Так почему же он допускает несправедливость?

– О всевышний!
– зашептал Ахмад-ахун.
– Защити меня, отведи нож Эргаша от моей груди! Оставь мне Зульфизар! Пошли силу против золота Садыкджана-байваччи! Разве ты можешь позволить, великий аллах, чтобы золото было сильнее твоей воли и власти?..

А через несколько часов, днём, в понедельник, в дом Ахмад-ахуна пришёл отец Хамзы.

Он осмотрел старшую жену хозяина Рисалат и назначил ей лекарства. Потом зашёл к Ахмад-ахуну. Старик, погруженный в невесёлые думы, лежал на тех же одеялах, на которых мучили его ночью Эргаш и Кара-Каплан.

Нехороший день выбрал лекарь Хаким для сватовства своего сына. Ох, нехороший!

Мрачен был бай, неприветлив. Ибн Ямин попробовал было для начала поговорить о том о сём, о состоянии больной, о ценах на рынке...

Бай злобно молчал.

Наконец решившись, заговорил Хаким-табиб о главном.

– У меня есть сын Хамза, - начал он.

Ахмад-ахун угрюмо смотрел на него.

– И у моего сына есть желание...

Бай безмолвствовал.

– ...стать вашим сыном.

– Что, что?
– словно проснулся хозяин дома.
– Что вы сказали?

– Мой сын Хамза хочет быть вашим сыном.

– Каким сыном?
– насторожился Ахмад-ахун.
– Он просит у меня в аренду лавку для торговли на базаре?

– Нет, мой сын просит вашу дочь, Зубейду. Мой сын любит вашу дочь.

Эх, не знал Хаким-табиб, простая душа, каким "лакомым куском" оказался его приход для Ахмад-ахуна после минувшей ночи, каким "бальзамом" пролились его слова на израненную, истерзанную душу хозяина дома.

– Ваш сын?
– приподнялся и сел на одеялах Ахмад-ахун.
– Мою дочь? Ха-ха-ха-ха-ха! Ха-ха-ха-ха-ха!!

Какого угодно ответа ждал ибн Ямин, но только не этого громкого, обидного старческого хохота.

– Чему вы так смеётесь, уважаемый?