На пробу ударил ещё раз – и получил в ответ град ударов. Страшных, неожиданных, метких, под которые едва успевал подставлять щит. Слепому идолопоклоннику словно его многоголовые бесы подсказывали – как ни старался Конрад обойти его – безглазый разворачивался вслед, как ни пытался увернуться – удар ляха настигал его. Наконец, меч Властислава задел вершину немецкого шлема. Конрад отступил на шаг, тряхнув загудевшей головою, и увидел взвившийся для нового удара каролинг.

Когда прошло первое горе, Властислав постарался понять, что он может сейчас как воин – никем другим он себя представить не мог, – раньше б подумалось «не видел». И понял, что Боги не оставили оставшегося верным Им.

Расширяя державу Пястов, обороняя её от неприятелей, воевода Властислав полжизни провёл в засадной войне. Он устраивал засады на отряды мадьяр и немцев, кашубы, мазуры и пруссы устраивали засады на него и его дружину.

В войне засад не выжить без слуха. Услышишь вовремя, как брякает кольцо на сбруе, скрипит тетива или трещит сучок под подошвой – считай, победил. И слух у старого Властислава был, как у рыси. Больше того, бывший воевода Пястов владелслухом – умел слушать только избранный участок леса, не отвлекаясь на остальное. Так и сейчас – посреди площади, между двух вооружённых толп он слышал дыхание мальчишки-немца, слышал, как шуршит солома под его остроносыми башмаками, по скрипу ремней угадывал, в какую сторону сдвигается его щит, по звяканию кольчуги – словно видел взмахи сжимающей меч руки. Будь босыми они оба – слышал бы, как бьётся его сердце, а так приходилось обходиться одним дыханием.

Как бывший воевода боялся, что честный простак не согласится выйти против него в кольчуге… тогда было б гораздо трудней. Уж не говоря – если откажется биться, пока на Властиславе не будет того же доспеха. Но нет – княгиня Ольга не хотела упустить даже мельчайшую мелочь, которая, как она думала, помогала выступавшему от её имени бойцу, а Адальберт не стал спорить с призвавшей его «королевой Еленой», да и лишний случай обличить веру «варваров» упустить не смог.

Теперь он слышал по дыханию немца, что Конрад пока ещё не боится, но явно сбит с толку. Это тоже было хорошо.

С обычным каролингом – тем, которые куют франки или, подражая им, варяжские кузнецы, этот удар бы не прошёл – слишком короткий там черен, слишком тесно стиснута рука яблоком и огнивом. Просторная рукоять русского харалужного меча подходила для такого удара как нельзя лучше – разве что хазарская или мадьярская сабля подошла бы больше, но там дурная сталь…

Клинок взмывает вверх. Конрад вскидывает щит, готовясь отбить удар, но лях обрушивается на колено, а меч в его руке описывает какой-то невероятный выворот. Удар. Хруст. Боли почти нет – сначала почти нет. Конрад пытается отскочить – сперва ему кажется, что левая, щитовая нога, странно занемевшая, провалилась в какую-то яму. Странно, ведь не было ж ям, гладкая площадь…

Только когда он, грянувшись навзничь, пытается встать на ноги, приподнимает голову и оглядывает себя, он понимает, что ямы и впрямь нет.

И ноги у него тоже нет.

По самый кольчужный подол.

Нога лежит в стороне. Между нею и культей быстро ширится вишнёвая лужа.

Слепец подходит к ноге, останавливается на мгновение – и жутко точным пинком откидывает её в сторону.

Только тогда приходит боль.

Немец оказался крепок – даже с такою раной попытался встать, опираясь на щит, словно на костыль. В строю с такими ранами, бывает, ещё и выживают – мало ли стучит деревяшками по палубам боевых ладей и половицам дружинных домов одноногих. Но это в строю – да хотя бы в ватаге, там, где есть кому прикрыть щитом, отогнать врага от увечного товарища, перетянуть обрубок.

Здесь строя не было. Каролинг вновь поднялся к небу и страшным, дробящим и сминающим ударом ударил по шлему, похожему на печенежский башлык.

Вот теперь взревела сторона язычников, колотя оружием о щиты и попросту потрясая им в воздухе.

А долговязый, первым выкликнувший имя лежавшего сейчас в луже собственной крови Конрада, вдруг с оглушительным воплем «Куууноооо!!», подняв свой топор, вырвался из рядов епископской дружины и бросился на Властислава. Епископ не успел схватить его за плечо и только отчаянно крикнул вслед: «Блажей, нье! Взпятки! Вернис!»

Заносящий топор парень поравнялся со слепцом-ляхом, тот резко развернулся навстречу, подались вперёд люди Святослава, выхватывая мечи, и между ними – Мечеслав Дружина. Белобрысый великан оттолкнул себе за спину правительницу Киева, стражники потянулись к золоченым секирам.

Тройной свист прорезал воздух, словно застывший над местом готового перекинуться в сечу поединка. Лицо чеха из яростного стало изумленным – и от страшного толчка в спину юнец пролетел шагов пять мимо развернувшегося вслед ему старого воеводы. Так и простоял несколько ударов сердца – несколько толчков крови на затянутую кольчугой спину из-под древков пробивших её стрел.

Только после этого длинные худые ноги подломились, а зажатый в руках топор стал клониться на сторону. Кадык чеха дёргался, будто тот старался закашлять – и никак не мог. Сперва чех опустился на колени, а потом повалился набок рядом с телом друга.

Адальберт поднял сложенные, словно для молитвы, ладони, уткнулся в них лицом. Даже стоявшая рядом с епископом побледневшая Ольга не слышала, как шевельнулись его губы:

– Куно… Блажек…

А Мечеслав Дружина, опуская оружие, глядел, как снизу, от причалов Почайны, поднимаются к церкви новые воины – и трое из них, едущие вслед за великаном в кольчатой броне, опускают луки. У стрельцов и у многих их спутников доспех был, как говориться, с миру по нитке – точно такой, как у бывалых наемников кагана, от которых предостерегали юнцов бывалые воины в городцах вятичей. Не все доспехи и шлемы у Мечеслава вышло враз опознать. Только что лица были не хазарские, не степнячьи – славянские лица, разве чуть потемнее привычных сыну вождя Ижеслава лицами, глазами и волосом длинных усов. Были там и несколько воинов со светлыми бородами, державшихся вокруг великана-кольчужника, – но стяг, скалящийся на высоком шесте волчий череп со шкурой, вёз над вожаком темноусый в кожаном печенежском кафтане.