Киевляне терпели седмицу, терпели другую, а на третью Мечеслав Дружина стоял у Соколиного престола в гриднице, когда князь принимал посадских выборных, жаловавшихся на урон делам от этой княжьей потехи.

Старейшины купцов, кожемяк, горшечников и прочего посадского люда, входя в гридню, снимали шапки, отвешивали Соколиному престолу низкий поклон, касаясь пальцами зверолапых птиц и чудо-деревьев на заморском ковре, но держались смело и смотрели государю, распрямившись после поклона, в лицо.

– Тебе, государь, потеха, – неторопливо и негромко, но с явственной укоризной, вещал морщинистый седоусый Ядун, говоривший от всего посада. – А нам разорение. Ты, поди, и не слыхал, как оно говорится – летний день год кормит.

Сын вождя Ижеслава удивленно сдвинул брови. Он-то слышал эту селянскую присказку, когда ездил… когда ездил в село. К Бажере. Вот только вятич готов был руку на отсечение дать – речь у селян шла про весенний день, не про летний.

– Без рук оставляешь. Или дружину твою зря кормим, что ты наших сыновей оружному бою учить надумал? А руку кому выставят, или ребра помнут, или, не роди Мать Сыра Земля, и вовсе голову расшибут?

Старшина киевских купцов до того походил на сказочного Ядуна [18] , что вятич даже засомневался – а не прозвище ли носит торговец?

– Ну, дружину мою, Ядун, вам нынче до весны кормить не придется, – улыбнулся великий князь. – В полюдье уйду на зиму.

Как видно, до посадской старшины это было внове – за спиною Ядуна поднялись перешепты, и сам он вполголоса, не отводя ставшего из строгого задумчивым взгляда от княжьего лица, буркнул через острое плечо пару слов.

– …вот чтоб не обидели вас, покуда я в полюдье, и учу молодых ваших. А что кто может руку выставить или голову расшибить – припомните, сколько рук да голов по дурной щенячьей удали, безо всякого толку увечатся. Не лучше ль ту молодую дурь к делу применить?

Эти слова государя посадскую старшину убедили, и они с поклонами покинули каменный терем.

Тем же вечером Мечеслав выбрался на деревянные сени терема и застал там Икмора. Сын Ясмунда любовался закатом и потягивал из деревянного корца брусничный квас.

– Когда уж на хазар пойдем? – выдохнул тоскливо Мечеслав, опускаясь рядом с Икмором и принимая у друга гостеприимно протянутый ковшик. – Сил моих нету дожидаться!

Младший сын Ясмунда пожал плечами:

– Да вот как вернемся из полюдья, верней всего, сразу и двинемся.

Мечеслав Дружина замер, не донеся до рта ковша с квасом. Повернулся к другу.

– Ну? Верно?

Тот только кивнул.

– Ты от князя слышал?

Икмор глянул на вятича укоризненно.

– Я, Дружина, чужим словам не разносчик, особенно княжьим. Тут только и надо – глаза открытыми держать да головой думать не лениться. Смотри – чему мы потных с посада учим?

– Ннну… на стены лазать. И против конных сто… – Мечеслав осекся.

– Дошло? – Икмор подмигнул. – У кого конного войска много, а пешего, считай, вовсе нету? У степняков. А кто из степняков крепости строит? Да считай, одни хазары. А как учим-то – роздыху толком не даем. Недаром вон посадская старшина жалуется. Значит, немного времени осталось. Даже можно сказать, какой дорогою на коганых двинемся.

Мечеслав Дружина только молча глядел на приятеля во все глаза.

– Ну думай же! С чего Пардусу так ваши засеки понадобились? Ведь не Киев же впрямь закрывать – на что засеки при таких-то стенах? Значит, вашей землёю пойдём, через вятичей!

Мечеслав запустил пятерню в волосы, взъерошил их, сдвинув к затылку колпак-прилбицу. Покрутил головою.

– Ну, Икморе… ты и впрямь Вещему Ольгу внук!

Икмор смущенно улыбнулся.

– Да ладно, скажешь… – Потом, уже без улыбки, прибавил: – Ты это, лишний раз не повторяй. Мало ли кто услышит… Киев.

– Не болтун, – тоже посуровев лицом, отозвался вятич.

Встал уже было – и резко повернулся к другу:

– Постой! А чего… чего тогда против засек-то учить воевать?!