— Памяти Винса уже посвятили футбольный сезон, Элли. Я думаю, этого достаточно.

Она ушла ни с чем.

Вторая просьба о том же поступила от Майка Кослоу, который заканчивал учебу в июне и, по его словам, собирался получить диплом по актерскому мастерству.

— Но я бы хотел сыграть в школе в еще одной пьесе. У вас, мистер Амберсон. Потому что вы указали мне путь.

В отличие от Элли Докерти ссылка на мой мнимый роман показалась ему убедительной, отчего мне стало нехорошо. Просто дурно. Для человека, который не любил врать, потому что наслушался вранья от своей я-могу-прекратить-пить-когда-захочу жены, я врал напропалую, как сказали бы в те дни.

Я проводил Майка к стоянке для автомобилей учеников, где он оставил свою «жемчужину» — старый седан «бьюик» с закрытыми колесными арками, — и спросил, как его рука после снятия гипса. Он ответил, что все хорошо и этим летом он наверняка сможет возобновить тренировки.

— Хотя если меня и не возьмут в команду, я горевать не буду. Тогда помимо учебы смогу найти работу в городском театре. Я хочу научиться всему — установке декораций, подсветке, даже готов шить костюмы. — Он рассмеялся. — Люди начнут называть меня педиком.

— Сосредоточься на футболе, не запускай учебу, не слишком тоскуй по дому в первом семестре, — посоветовал я ему. — Пожалуйста, не трать время попусту.

Он ответил голосом чудовища Франкенштейна:

— Да… хозяин…

— Как Бобби Джил?

— Лучше. Вон она.

Бобби Джил ждала у «бьюика». Помахала рукой, но, увидев меня, тут же отвернулась, будто нашла что-то интересное на пустом футбольном поле и холмах за ним. К этому движению уже привыкла вся школа. Рана на лице зажила, превратившись в длинный широкий красный шрам. Бобби Джил пыталась замазывать его косметикой, но от этого он становился еще заметнее.

— Я убеждаю ее отказаться от пудры, из-за которой она выглядит ходячей рекламой похоронного бюро Соумса, но она не слушает. Я также говорю, что остаюсь с ней не из жалости и не для того, чтобы она больше не глотала таблетки. По ее словам, она мне верит, и, возможно, так оно и есть. В светлые деньки.

Я наблюдал, как он подбежал к Бобби Джил, схватил за талию, поднял и закружил. Вздохнул, чувствуя себя глупцом и в еще большей степени упрямцем. Отчасти мне хотелось поставить эту чертову пьесу. Хотя бы для того, чтобы заполнить время, остающееся до начала моего шоу. Но я не желал еще сильнее привязываться к Джоди. Не мог рассчитывать на долгое и счастливое будущее с Сейди, вот и мои отношения с Джоди предстояло разорвать полностью и окончательно.

Если бы шоу прошло как надо, в итоге я смог бы заполучить девушку, золотые часы и все-все-все. Но я не мог на это рассчитывать, как бы тщательно ни планировал свои действия. Добившись успеха в главном, я, возможно, вынужден буду бежать, а если бы меня поймали, деяние на благо человечества вполне могло аукнуться пожизненным заключением либо электрическим стулом в Хантсвилле.

В конце концов я согласился на постановку. Меня убедил Дек Симмонс. Для этого ему пришлось сказать мне, что я, должно быть, псих, раз обдумываю такую возможность. Мне бы расслышать в его речах: Ох, Братец Лис, пожалуйста, только не бросай меня в этот терновый куст, но он проделал все очень уж искусно. Очень тонко. Вы можете сказать, как истинный Братец Кролик.

Как-то в субботу после полудня мы пили кофе в моей гостиной и сквозь помехи смотрели по телевизору какой-то старый фильм. Ковбои из форта Голливуд отражали атаку двух тысяч — если не больше — индейцев. За окнами лил дождь. Наверное, зимой шестьдесят второго случались солнечные дни, но я не припоминаю ни одного. В памяти остались лишь ледяные пальцы дождя, пробиравшиеся к моему выбритому загривку, несмотря на поднятый воротник овчинной куртки, которую я купил взамен длинного кожаного пальто.

— Вы не должны волноваться из-за этой чертовой пьесы только потому, что Эллен Докерти готова ради нее выпрыгнуть из трусов, — говорил мне Дек. — Дописывайте свою книгу, я уверен, она станет бестселлером, и никогда не оглядывайтесь. Живите в свое удовольствие в Нью-Йорке. Выпивайте с Норманом Мейлером и Ирвином Шоу в таверне «Белая лошадь».

— Да-да, — кивнул я. Джон Уэйн дул в горн. — Я не думаю, что Норману Мейлеру стоит тревожиться из-за этого романа. И Ирвину Шоу тоже.

— Опять же, вы добились такого успеха с инсценировкой романа «О мышах и людях», — продолжил Дек. — Все, что вы поставите теперь, в сравнении с первой постановкой вызовет разочарование… Ой, Господи, вы только посмотрите! Стрела только что пробила шляпу Джону Уэйну! Как хорошо, что она такая большая!

Его предположение, что моя вторая постановка может проиграть в сравнении с первой, неожиданно больно задело меня. Я подумал о том, что наши с Сейди повторные танцы уступали первому, хотя мы очень старались.

Дек не отрывал глаз от экрана, так его увлекло происходящее там, но вдруг сказал:

— А кроме того, Крысеныш Силвестер выразил желание поставить школьный спектакль. Он говорит о «Мышьяке и старых кружевах» [122] . По его словам, они с женой видели постановку в Далласе двумя годами ранее, и зал ревел от восторга.