Я грубо расхохоталась:

— Вероятно, ты подразумеваешь, что не смог.

— Нет. Я неэто имею в виду. Я просто не хотел.

— Мнебезразлично, — ответила я, — сделал ты что-то или нет.

— Черт возьми, ты лжешь!

— Это тытак считаешь.

— Ты рассержена потому, что я первый твой мужчина, которого ты не можешь удержать возле себя. А ведь ты дня не можешь прожить без того, чтобы не покомандовать кем-то.

— Чепуха. Так получилось, что мои запросы и стремления выше твоих. Я вижу тебя насквозь. Я полностью согласна с тобой насчет непосредственности и саморекламы — это действительно не непосредственность, а жест отчаяния. Так ты сказал мне в первый день нашего знакомства — теперь я возвращаю тебе твои же слова. Отчаяние и депрессия под маской свободного поведения. Это даже не доставляет удовольствия. Это просто душераздирающе. А наше путешествие уморительно.

— Ты никогда никому не даешь шанса, — проговорил Адриан.

Позже мы плавали в бассейне и нежились на солнце. Адриан растянулся на траве и, прищурившись, пристально смотрел в небо. Моя голова лежала на его груди, и я вдыхала теплый аромат его кожи. Неожиданно на солнце набежала небольшая тучка и начался дождь. Мы не двигались. Дождь скоро прошел, оставив на наших телах крупные капли. Я чувствовала, как под лучами вновь появившегося солнца они медленно испаряются. Паучок-косиножка полз по плечу Адриана к его волосам. Я мгновенно вскочила.

— Что случилось?

— Мерзкая козявка.

— Где?

— На твоем плече.

Он повернул голову, посмотрел на паучка и схватил его за ногу. Тот покачивался из стороны в сторону, разгребая лапками воздух, подобно пловцу.

— Не убивай! — попросила я.

— Мне показалось, ты его боишься.

— Верно, но я не хочу видеть, как ты его убьешь. — Я откинулась назад.

— А может, сделаем так? — проговорил он, отрывая одну ногу.

— О Боже, нет! Я ненавижу, когда так делают.

Адриан продолжал обрывать лапки паучка, как лепестки ромашки.

— Любит — не любит, — приговаривал он.

— Я ненавижуэто, — повторила я. — Пожалуйста, прекрати.

— Мне казалось, ты ненавидишь пауков.

— Я не люблю, чтобы они ползали по мне, но не могу смотреть, как их убивают. И меня тошнит при виде того, как ты калечишь его. Я не хочу смотреть. — Я поднялась и побежала к бассейну.

— Не понимаю я тебя! — крикнул мне вслед Адриан. — Почему ты так чувствительна к виду смерти?

Я нырнула в воду.

До ужина он не заговаривал со мной.

— Ты все испортила, — сказал он. — Испортила своей раздражительностью, мнительностью и повышенной чувствительностью.

— Хорошо, довези меня до Парижа, а оттуда я доберусь домой одна.

— С радостью.

— Я могла бы сказать тебе, что ты непременно заскучал бы со мной, прояви я хоть раз свое нормальное человеческое естество. Что же это за податливая женщина нужна тебе?

— Не глупи. Я хочу, чтобы ты повзрослела.

— В твоем понимании этого слова.

— В нашем понимании.

— Ты не демократ, — саркастически заметила я.

Он принялся укладывать вещи в машину, гремя шестами от палатки и прочим металлическим барахлом. На это ушло минут двадцать, за которые мы не проронили ни слова. Наконец он уселся в машину.

— По-моему, тебе абсолютно наплевать, что я хорошо относилась к тебе и из-за этого поломала свою жизнь.

— Ты делала это не для меня, — ответил он. — Это было твоим искуплением.

— Я никогда бы так не поступила, если бы не чувство к тебе, очень сильное чувство. — И затем с содроганием, волной накатившем на меня, я вспомнила, как меня страстно тянуло к нему в Вене. Дрожь в коленях. Чувство пустоты в желудке. Рвущееся сердце. Учащенное дыхание. Все то, что он вызвал во мне, все, что заставило меня уехать с ним. Я хотела его такого, каким он был в нашу первую встречу. А теперь он стал разочарованием.