Нравились ли вам когда-нибудь женщины? Да, конечно. Ощущали ли вы влечение к ним? Были ли у вас близкие отношения с ними? Да, у меня была девушка, даже две, если считать ту, что в школе. Когда у вас последний раз происходил половой контакт с женщиной? (Тут Марко покраснел-таки окончательно: краска со скул разлилась по всему лицу, ошпарила даже шею). Да, собственно… Никогда. Целоваться — целовался, еще как. Остальное… Сначала мы были слишком молодые, потом… Потом мы решили, что все равно не поженимся, а значит, расстанемся… Да, наверное, это из-за религиозного воспитания. Из-за него, да. Добрачный секс осознавался как грех. А сейчас? Что — сейчас? И сейчас осознается. Но вы хотели бы когда-нибудь в будущем создать семью? Я… Ну… Я об этом как-то не думаю. У меня учеба сейчас… карьера… Это главное. Но вы же как-то планируете свою дальнейшую жизнь? После получения необходимого диплома вы видите себя отцом семейства, мужем любимой женщины, может быть, любовником?

Да, соврал Марко, решив, что на сегодня довольно мучений. Да, наверное, вижу. В следующий раз он сдаст все, что до сих пор оборонял, деваться уже некуда. Но сегодня рассказывать о том, что он еще и монах…

Доктор наверняка видел, что он чего-то недоговаривает. Однако причину его смятения все-таки понял неправильно — или в утешение Марко дал ему понять, что понимает неправильно. Да, собственно, и время сеанса подходило к концу: круглые львиноликие часы на стене — привет от святого покровителя — сообщали, что у профессора Спадолини оставалось на Марко еще пять минут.

— Главное, что я хочу вам сказать, что я, условно выражаясь, задаю вам на дом — научитесь разделять себя и болезнь. Не нужно ненавидеть себя. Презрения вы тоже не заслужили. Вы хороши. Вы мужественны, достойны нормальной жизни, умны, у вас приятная внешность, высокий уровень честности, критический ум. Вы не гомосексуалист (брови Марко невольно приподнялись в изумлении). Это попросту ваша болезнь, преодолев которую, вы создадите семью, найдете свое место в обществе, окончательно станете собой. Ваша болезнь излечима. Вы хотите убить ее в себе — и с моей помощью вы это сможете. При таких положительных установках, я думаю, примерно за полгода регулярных сеансов мы сможем вызвать у вас отвращение к самой идее гомосексуальных отношений. Поверьте, через полгода, самое долгое — через год при взгляде на предмет вашего нынешнего влечения вы будете испытывать максимум легкую приязнь, а мысль о контакте с ним вызовет не возбуждение, а рвотные позывы. Ничто не помешает вам спокойно заниматься карьерой, а после, при желании, построить нормальную семью.

Марко кивал, голова казалась пустой, словно бы сама раскачивалась, как воздушный шар на веревке. Было легко и тошно, как после промывания желудка. Хотелось скорее оказаться на улице.

Он едва не вышел в неправильную дверь, в ту же самую, в которую входил; оказывается, выходить нужно было в другую сторону, чтобы случайно не столкнуться со следующим клиентом, возможно, ожидавшим своей очереди. Такая конфиденциальность понравилась Марко — лучше даже, чем в исповедальне, где по меньшей мере видишь всегда, кто уступает тебе место, вставая с колен. Если Марко собирается вернуться и продолжить сеансы — собственно, приступить к лечению — он должен завтра же до полудня перезвонить доктору. Если он не перезвонит, Спадолини немедленно заполняет это место в своем расписании другим пациентом: время профессора крайне ограничено. Первый сеанс оплачивается отдельно, но за курс терапии, рассчитанный пока что на полгода, деньги нужно будет отдать вперед. Все понятно, все замечательно. Ждите моего звонка, доктор. Всего вам доброго, жду вашего звонка. Как говорится среди верующих людей — с Богом.

В итоге он оказался не там, откуда входил, а на улице фра Бартоломео… Того самого брата-художника, который написал Савонаролу в образе Петра Веронского, святого защитника веры с рассеченной убийцами головой. Безмятежная улыбка святого Петра — или святого Джироламо — в сочетании с раскроенным черепом — могла бы послужить лучшей иллюстрацией нынешнего состояния Марко. Я хороший, честно подумал он, начиная выполнять домашнее задание. Я просто замечательный. Это дело лечится. Что и требовалось доказать. Насчет семьи, конечно, вранье, но в остальном все получится. Надо вернуться к велосипеду. Я умный, мужественный, со мной все в порядке. Что ж тогда так скверно-то? Пощупав в кармане большие деньги — подарок Пьетро — он вдруг залихватски подумал: раз все равно отпустили из монастыря, чего теряться, зайду в бар. Бокал-другой вина и тарелка цукатов, а то и жареная колбаска — нужно же как-то отпраздновать тот факт, что совсем скоро будет хорошо. «Слава, слава Айболиту, слава добрым докторам!»

Семнадцатого апреля, в три часа утра, в кровати в собственной келье в Санта-Мария Новелла фра Марко Кортезе принял твердое решение заняться рукоблудием.

Опыта у него в этом вопросе было маловато. В подростковом возрасте, когда подобный грех приносит на исповедь каждый второй мальчишка, он был то ли слишком горд, то ли слишком стыдлив перед Богом и собою, чтобы опускаться до такой дряни. К тому же полный физических нагрузок день (сперва «бандитская» беготня, потом регби в школе) способствовал стремительному засыпанию: Марко не знал бессонницы, чаще всего отрубался, едва коснувшись головой подушки. Да и своей комнаты в эти годы у него не было — пока Пьетро не переехал, они с Симоне делили двухэтажную кровать в общей спальне, так что шумного дыхания брата вполне хватало в качестве внешнего ограничителя сего похабного действа. Но теоретически он, конечно, представлял, как это делается; и сейчас, глядя в потолок полубезумными глазами, решил, что лучше онанизм, чем сумасшествие. Это не убийство, в конце концов, и даже не настоящее блудодеяние. Завтра исповедается. Не он первый, не он последний принесет подобный грех в исповедальню — вернее, пред темные очи своего исповедника, бывшего приора, исповедален не ценившего. Но сегодня, вот прямо сейчас надо как-то себе помочь. Если это похоть — она поест немного и хотя бы уснет. А потом будет доктор Спадолини и терапия рвотой. Отличное дело.

Марко отвернулся от стены, на которой висел и в темноте заметный — черный на белом — крест, и попытался помочь себе сам. В течение получаса он добросовестно мучил свою плоть, едва ли не истекая кровью.

Самое глупое, что у него ничего не получилось.

Именно тогда, в три часа тридцать три минуты, судя по светящимся стрелкам часов на стуле, Марко окончательно понял, что звонить доктору не будет.

Нужно хотеть избавиться, хотеть убить это в себе. Но сама мысль, что он не увидит его — фра Гильермо — таким прекрасным, каким видит его сейчас, когда каждое движение его — свет, каждый жест — благородство и милость… Сама мысль, что он возьмет это живое в кулак и будет сжимать, пока оно не умрет, — приводила в ужас. Это не терапия, это ампутация. Упорная работа над тем, чтобы вызвать отвращение к Гильермо, казалась чудовищным кощунством. К тому же еще и бесполезнее мучительного и бесполезного онанизма — точно так же не дотянется до места, где сидит на самом деле эта ужасная боль. До сердца.

Если уж нужно испытывать к кому-то отвращение, то лучше к себе самому.

То, что я вижу — вижу во сне… А ты наяву приходи ко мне.

Сон про язык значит всего лишь, что Марко не может быть проповедником; что же, тогда он будет кем сможет.

Он и в детстве решил нечто подобное — или оно само решилось за него. Все необходимые роли в банде были распределены, еще когда он сосал соску и ходил на горшок. Филиппо, старший после Пьетро, — атаман, самый большой и сильный. Алессандро — самый отчаянный и ловкий, лучший советник атамана. Кузен Паоло — главный атаманский соперник и главный его союзник, некто вроде гамлетовского Лаэрта. Симоне оставалась только роль шута, которую он исполнял со вкусом и весьма виртуозно. А Марко… когда все ниши заняты, Марко оставалось быть просто Марко. И бежать следом, даже если нет больше сил.