Она включила лампу.

В проеме окна возвышалась колокольня, сланец на ее крыше сверкал в лунном свете. Колокольня была старая и безгласная, давно бездействующая. Франсуаза смотрела на нее из своей постели, ощущая себя загадочным образом связанной с этой дряхлостью и заброшенностью. Словно эти руины и ее тоска слились воедино. Ей нужно было решительным усилием воли вырваться из своего горя, иначе она тоже превратится в монумент, нечто тяжелое и оцепеневшее. Только что перед Мадлен она в самом деле поверила, что могла бы найти в себе силы снова столкнуться со всеми теми, от кого бежала. И вот ее вновь охватил страх — страх перед дорогой, страх перед людскими лицами, перед поступками… «Принимать все, что идет ко мне, не избегать ничего, строить…» Самое сложное, конечно, установить дружеские и доверительные отношения с Александром. У нее было бы гораздо больше власти над ним, если бы она просто, по-дружески с ним встречалась, не становясь снова его любовницей. Нет, ни за что на свете она не хотела бы пережить стыд некоторых его ласк. Она вытянулась на спине и сразу же ощутила на себе мужское тело. Оно появлялось из прошлого, горячее и упругое. Воспоминание было настолько отчетливым, что Франсуаза едва не потеряла сознание. Все погрузилось в темноту, и вместе с тем она понимала, что с ней произошло то, для чего она была рождена, что цена за испытанный ею восторг никогда не была бы слишком велика.

Франсуаза села на кровати, встряхнула головой, и наваждение рассыпалось. Нет, этого не будет! А если будет, то не с ним! Потом, когда она полюбит по-настоящему. Другого мужчину. Ее мужа перед Богом. Она с каким-то меланхолическим упоением повторяла себе эти слова. Настанет день, и может быть уже близкий, когда мысли, которые сейчас для нее так мучительны, потеряют свою важность. В этой мудрой перспективе неизвестное внушало ей больше надежды, чем известное. Возможно, она станет чьей-то женой. Нужно будет заботиться о детях. Она часами будет разговаривать по телефону с подругами, у которых тоже будут дети. Она вернется к обычной жизни. Растворится в толпе. Франсуаза вздрогнула. Холодный воздух проникал через открытое окно. Луна спряталась. От колокольни оставались только смутные вертикальные очертания. Заснула ли Мадлен? Нет, она, наверное, еще читает. В какой-то момент Франсуаза решила было спуститься, чтобы продолжить их разговор. Потом раздумала. О чем говорить? Они все друг другу сказали. «Теперь должна действовать я. Одна лишь я». На улице залаяла собака. Франсуаза прижалась щекой к подушке. Прохлада ткани передалась ее мыслям.

— Вас вызывает по ПСВ [3] из Шатодёна Даниэль Эглетьер, — сообщила телефонистка. — Вы согласны оплатить связь?

— Да, — ответил Жан-Марк.

И, поворачиваясь к отцу, воскликнул:

— Это Даниэль звонит из Шатодёна!

— Из Шатодёна? — повторил удивленный Филипп. — Передай мне аппарат!

Он быстро встал из кресла и в три шага пересек гостиную. Жан-Марк передал ему трубку, а себе оставил отводной наушник. Через какое-то время он услышал, как телефонистка сообщила: «Соединяю», и стал слышен голос Даниэля, далекий, плывущий, сопровождаемый потрескиваниями:

— Алло, папа? Это Даниэль… Извини, что не предупредил о своем приезде, но телеграммы стоят дорого… Пожалуйста, не беспокойся!.. Все в порядке!.. Путешествие было громовое!..

— Что ты забыл в Шатодёне? — спросил Филипп.

— Не смейся! Я не мог проехать дальше. Грузовой теплоход меня высадил в Бордо. Я наскреб все, что у меня было в кармане, чтобы сесть на поезд. В результате — Шатодён! Конечная остановка! Всем выходить!

Жан-Марк и Филипп расхохотались.

— Я попытался ехать автостопом, — продолжал Даниэль, — но никто не хотел меня брать из-за моего багажа!

— В какой гостинице ты остановился? — спросил Филипп, вернувшись к серьезному тону.

— В гостинице? Ты смеешься! Я обосновался на вокзале, в зале ожидания. Даже вздремнул там немножко.

Филипп пожал плечами:

— Все это нелепо! Сними номер в приличном отеле, и я переведу тебе деньги телеграфным переводом, чтобы выручить тебя.

— Папа, но это же против правил!

— Против каких правил?

— Против правил фонда Зелиджа. Я уже говорил тебе: я сам должен выкручиваться и сам зарабатывать деньги, в которых может возникнуть необходимость во время поездки. А иначе было бы слишком легко!

— Так что же, ты наймешься разнорабочим в Шатодёне, чтоб заработать четыре су, которых тебе не хватает? Это смехотворно!

— Ну нет, папа! В конце концов я найду грузовик, который доставит меня в Париж! Нет проблем! Я просто звоню тебе, чтобы сказать, что я уже во Франции! И что все прошло благополучно!

— Подожди минуту! — сказал Филипп и наклонился к Жан-Марку, прошептав ему: — А если тебе на машине съездить за братом? Шатодён — это не далеко!

Жан-Марк согласился. Он был рад встретиться с Даниэлем, которого не видел уже больше двух с половиной месяцев, а заодно и проехаться на новеньком «ситроене», купленном отцом по возвращении из Греции.

Филипп сообщил сыну по телефону:

— Хорошо! Сделаем так: Жан-Марк приедет за тобой на машине.

— О нет! Это уже будет совсем нечестно! — сказал Даниэль.

— Ну, ты преувеличиваешь! — возразил Филипп. — Представь, что ты остановил машину на дороге, и как раз случайно за рулем оказался твой брат, ты что, отказался бы к нему сесть?

— Нет, конечно! — процедил Даниэль сквозь зубы. — Но тут же другое. Жан-Марк приедет специально…

— Совсем нет! У него дела в тех местах!

— Рассказывай!

— Ты что, не хочешь? Столько разговоров из-за каких-то ста километров!

— Из-за ста тридцати девяти.