Но девчонки уперлись. Говорят, что не хотят покупать для нас бутсы за свои деньги.

Я не выдержал.

— Тихо, тихо, — говорю, — вы не за деньги работали и вообще ни за что. Вы даже не знали, что вам деньги дадут. Если так, то лучше вообще ничего не получать, чем орать «наши деньги».

— Мурашов, пожалуй, прав, — сказал Иван Сергеевич.

— Если бесплатно, мы согласны. — Это Наташка вылезла, специально, чтобы со мной поспорить. — Но если будем покупать, то почему все мальчишкам, а нам ничего?

— И Кудрова, вроде, права, — снова сказал Иван Сергеевич. — Только вот что. Сетку на ворота покупать не стоит. Я возьму у рыбаков старый невод, разрежем его, обошьем — выйдет не хуже. На мячи и на магнитофоны у школы деньги есть. Просто мы немного забегались с нашим новым строительством — и было нам не до этого. А что касается бутс, то поверьте старому футболисту: бутсы вас играть не научат. Начинать играть в бутсах даже вредно, нужно сначала подучиться.

— Вы что, футболистом были? — спросил Илларион.

— Да.

— И моряком? — спросил я.

— Был.

— А кем еще? — спросил Батон.

— А еще я был ребенком. Только поэтому, Мелков, я тебе иногда кое-что прощаю.

ОНА ПРИЕЗЖАЕТ!

Последний день занятий!

Ура!

Я уже с утра знал все свои отметки — троек нет!

Ура!

Ура!

«До чего же у нас хорошие учителя! — думал я в тот день. — До чего они добрые, умные, красивые и вообще!»

Мопеды в магазине еще есть!

Ура!

Учителя тоже ходили по школе веселыми, улыбались и не обращали внимания на наши глупости. Наверное, мы им надоели не меньше, чем они нам. Нет, я неверно говорю. Учителя у нас самые добрые, умные, красивые и вообще! Нам не они надоели, а уроки! Уроки нам надоели, а не они!

Говорят, что в последний день сидишь как на иголках. Это — ерунда! Иголки — чепуха! Я сидел так, будто подо мной сто ежей и все ползают.

Нас ничего не спрашивали и ничего нам не объясняли!

Ура!

Только Мария Михайловна была в тот день грустная. Она с нами прощалась.

— Я буду к вам заходить, если вы не против, — сказала она.

— Не против! — орали мы. — Заходите каждый день!

— И, пожалуйста, читайте на каникулах побольше, — просила она. — Пушкина читайте, Гоголя, Чехова. Не увлекайтесь войной и приключениями.

А мы были в тот день жутко добрыми.

— Будем читать! — орали мы. — Каждый день!

Физрук нам сказал:

— Кроме футбола и прочего занялись бы вы, гаврики, гимнастикой по радио.

— Будем заниматься! — пообещали мы. — Каждый день!

Иван Сергеевич сказал Батону:

— А ты, Мелков, занялся бы летом немецким. Тройка твоя, в общем-то, условная.

— Будет заниматься! — ответили мы. — Мы проследим! Каждый день будет!

В общем, целый день мы орали, а зачем пришли в школу — не знаю.

Настроение у меня в этот день было хорошее, просто замечательное. Я, как и все, орал, бегал, прыгал, шутил и смеялся. После большой перемены настроение стало еще лучше, потому что мне сказали одну очень важную вещь. Но тут я сразу перестал орать и смеяться. Я не бегал и не прыгал, а ходил спокойно; не шутил сам и не смеялся, когда шутили ребята. Я не хотел, чтобы все заметили, что у меня хорошее настроение. Почему так — не знаю. Почему, когда я чего-нибудь очень хочу и вдруг получается, как я хочу, то я всегда делаю вид, что мне до этого дела нет? Ведь никто не может влезть ко мне в мозги и узнать, о чем я думаю. Но мне все равно было неудобно, что я обрадовался, и страшно, что другие это заметят.

А сказал мне эту вещь Ларик. Он подошел ко мне на большой перемене.

— Тебе привет, Мурашов.

— От кого еще? — спросил я.

Когда я это спросил, то уже почти догадался, от кого. Не от папы же своего, главного инженера, может мне передать привет Ларик. Я понял, от кого он может передать.

— От Наташки.

Дальше уже говорил как будто не я. То есть язык во рту болтался мой, но говорил он совсем не то, что я думал:

— От какой еще Наташи?

— От моей сестры.

— Ну и что? — спросил я и пожал плечами, как будто я уже сто лет получаю от нее приветы.

— Ничего… — сказал Ларик. — Она прислала маме письмо. Там в конце написано: «Привет Вите».

— Почему ты думаешь, что мне?

— Другого Вити она здесь не знает.

— А зачем мне привет? — сказал я. — Не видал я приветов, что ли.

Все, ну все я говорил не так, как думал! Я ведь сразу вспомнил, что и тогда, у них дома, она сказала: «Привет, Витя». А теперь написала: «Привет Вите». Значит, она меня запомнила и думала про меня в своем городе высокой культуры, где одних мопедов, может быть, миллион. Кольке, например, она ничего не передала, а мы ведь рядом сидели…