— У нас ведь и язык, и обычаи, и одежда — все одинаковое. Разве не так?

— Конечно, конечно, Шэн-тайтай, — поспешил подтвердить Ма Дасин.

— Пейте чай. Позвольте, я сама вам налью! — Она наполнила обоим пиалы. — Чувствуйте себя как в собственном доме. Лао [20] Шэн вот-вот должен подойти.

— Занятой человек, — с уважением произнес Чжао Голян, до этого сидевший молча.

— Верите ли, бедняге нет даже времени толком выспаться! Я ему говорю: «Разве тебе дано десять жизней? Вон как сразу постарел! Работать работай, но подумай и о себе, иначе ляжешь в могилу раньше срока!» Где там, и не слушает! Уехать бы, уехать нам из этого беспокойного места… — вздохнула она, сразу же сделавшись усталой, озабоченной.

— Может ли быть покой у человека на таком посту, Шэн-тайтай! — в лад с ней вздохнул Ма Дасин.

— Заботясь об этих диких уйгурах, лао Шэн всем сердцем сочувствует им. А они вместо благодарности поднимают бунт. Я говорю: «Лао Шэн, перестань миндальничать, накажи неблагодарных!» А он в ответ: «Нужно жалеть народ, попробуем действовать добром. Только в самом крайнем случае следует применить другие меры». Ну разве можно быть таким мягкосердечным?

Тайтай произнесла все это столь проникновенным голосом, что дунгане совсем растаяли, сочувствуя ее страданиям. А бедняжка все твердила, что, несмотря на уговоры Шэн Шицая, заберет детей и уедет с ними в Мукден, к соседям-дунганам, по которым так соскучилась…

Ма Дасин сочувствовал ей, однако Чжао Голян насторожился: жалостные речи из уст жены высокопоставленного чиновника показались ему странными.

— Беспорядки пройдут, вы еще полюбите наши места, Шэн-тайтай, — утешал ее Ма Дасин.

— Как могут испортить жизнь несколько воров… — неуклюже вставил неразговорчивый Чжао Голян. — А Шэн-цаньмоучжан что-то задерживается.

— Да, он совсем забывает за работой о доме. Ну-ка я ему позвоню! — Кокетливо покачивая бедрами, она прошла во внутренние покои.

— Угадал, для чего нас вызвали, лао Ма? — тихо спросил Чжао Голян.

— Скорее всего по поводу Га-сылина.

— Га-сылина?.. — побледнел Чжао Голян.

— А по какому же еще?

— А что отвечать будем? Ты имеешь доступ к государственным делам, так что постарайся не ударить лицом в грязь. Постарайся, лао Ма!

— Ответим что-нибудь, когда заговорит Шэн-цаньмоучжан.

— Отвечать будешь ты. У меня уже сейчас сердце готово из тела выпрыгнуть…

Вернулась хозяйка. Она не подала виду, что ухитрилась подслушать их разговор.

— Лао Шэн сейчас прибудет. — Тайтай позвала прислугу и велела накрыть столы. — Я, наверное, утомила вас своей болтовней?..

— Совсем нет. Мы рады слушать десять дней, лишь бы вы говорили, — поспешно заверил ее, облизнув губы, Ма Дасин.

Шэн-тайтай томно взглянула на него.

— От встречи с вами у меня на душе посветлело…

— Прошу прощения, — проговорил, входя, Шэн Шицай.

Дунгане встретили его стоя, скрестив на груди руки и склонив головы.

— Я старалась восполнить твое отсутствие. Передаю тебе гостей в полном здравии, — улыбнулась тайтай и, поклонившись, вышла.

— Она очень любит братьев-дунган, — проводил ее взглядом Шэн Шицай.

— Сказать честно, Шэн-тайтай просто очаровала нас, — ответил Ма Дасин.

— Из-за меня вы тут наголодались. Пожалуй, приступим к ужину?

Они прошли в столовую. Слуга протянул каждому смоченное в теплой воде полотенце. Протерев руки, все трое сели за обеденный столик.

— Ешьте без опаски: у нас повар дунганин. Мы привезли его с собой из Мукдена. Как и мусульмане, мы не употребляем свинину, — начал потчевать Шэн Шицай. В сегодняшних блюдах свинины и в самом деле не было, но то, что повар дунганин, было неправдой: осторожный Шэн Шицай, не доверяя никому, поставил поваром одного из своих телохранителей.

— Бисмилла! — Дунгане застучали по тарелкам палочками для еды.

— Я постеснялся предложить «поганой» водки, но, может быть, вы употребляете?

— Нет, нет, спасибо. Мы в жизни ее не пробовали.

— Тогда восполним отсутствие питья едой, — и Шэн Шицай собственноручно подкладывал в тарелки гостей кушанья.

Гости, польщенные вниманием большого человека, без конца благодарили хозяина.

— Не тяжелы ли новые налоги для братьев-дунган? — вдруг спросил Шэн Шицай, когда пересели за другой столик пить чай.

Оба дунганина не сразу нашлись, как ответить. Они понимали, что следует покорно поддакнуть: «Нет, не тяжелы», — но не поворачивался язык — они знали о бедственном положении своего народа, задавленного нуждой.

— Не думайте, что я такой же чиновник-угнетатель, как иные, — продолжал Шэн Шицай. — Я не хочу причинять бедствия народу, тем более братьям-дунганам.

— Если сказать честно, — заговорил, ущипнув свой длинный, как огурец, нос, Ма Дасин, — мы, то есть люди, стоящие между правительством и народом, иногда сожалеем…