Неподвижно, холодно, как каменный идол, смотрел сочжан на народ, а потом кивнул горбатому переводчику. Тот начал говорить от имени сочжана:

— Сочжан-дажэнь прибыл сюда по двум делам. Первое: прибывшим из внутреннего Китая братьям вы должны выделить излишки земли…

При этих словах ряды дехкан колыхнулись — излишков ни у кого не было, — но, опасаясь гнева Чжана, все опять замерли.

— Второе, — продолжал переводчик, — сообщить вам от имени провинциального правительства, что налоги увеличиваются вдвое. Понятно вам, люди?

По толпе прокатился тяжелый вздох, и опять наступило безмолвие.

— Запомните, люди! — закричал после переводчика толстопузый шанъё, размахивая маленькими, обрубленными, как палка, руками. — Наш Чжан-дажэнь занимает тот пост, которому подчинены все дела вокруг… — От натуги он закашлялся. Его слушали тоже молча. — Все мы одинаковы, все мы люди, — продолжал староста, — дехкане других селений не обидели тех несчастных, пришедших из внутренних районов, — уже помогли и землей, и скотом. Мы не останемся в стороне и тоже возьмем китайских братьев под свое крыло, земляки! Вот я вношу пять хо [14] пшеницы.

В рядах раздался смех. Чжан повернул голову и посмотрел — стало тихо.

— Указание сочжана такое: каждая семья обязательно должна выделить нашим братьям, прибывшим из внутреннего Китая, и землю, и скот. Кто не выполнит, будет наказан, поняли? — требовательно сказал переводчик.

Видимо, люди смирились с судьбой, потому что никто не проронил ни слова, наоборот, стало еще тише.

— У нас, — проговорил, склонившись, шанъё, — молчание — знак согласия, господин Чжан-дажэнь.

— Хао — хорошо! — ответил Чжан довольно и повернулся было уйти, как вдруг из толпы выскочил широкоплечий джигит.

— Эй! — крикнул он старосте. — Ты что, заживо нас продаешь?

Лишь теперь толпа глухо зароптала.

— Замолчи, голоногий, или тебя живым зароют! — заорал шанъё.

— Как мы будем жить, братья, если свои скудные клочки земли и еле стоящих на ногах лошадей отдадим пришлым?

— Правильно говоришь, окям [15] Хетахун!

— Поборы увеличивают, по миру хотят пустить!

— Думают нас извести, а землю отдать пришлым!

Несколько дехкан криками поддержали Хетахуна. Их слова, рвавшиеся из глубины души, нарушили ледяное безмолвие толпы, она зароптала, заволновалась, но в дело вмешались те, кто считался в селении влиятельным.

— Эй, люди! Успокойтесь! Разве можно противостоять властям? В беду попадем из-за таких, как Хетяк! — надрывался один.

— Кого вы слушаете? Хетяк приведет нас в огонь! — вторил другой.

— Да, люди, это так. Такие, как Хетяк, только воду мутят. По законам шариата их надо удавить мешками с песком, — подал голос стоявший с четками в руках сельский имам.

— Братья, нож дошел до кости — чего же теперь жалеть? — закричал было Хетахун, но по знаку сочжана солдаты схватили его и заперли в амбар.

— Земляки! Неужели предадим Хетахуна? — крикнул какой-то дехканин, но никто не поддержал его.

Солдаты ввели во двор десятка полтора избитых, окровавленных людей, с колодками на руках, — и те, кто недавно роптал, потеснились было в толпу, но сочжан велел схватить их. Крикунов тоже заперли в амбар, вместе с приведенными.

— Ну, кто еще хочет выступить против распоряжений правительства? — расправил плечи Чжан-сочжан.

Народ молчал.

— Сейчас привели бунтовщиков из соседних селений, — сообщил переводчик.

— Такова участь всех, кто выступает против правительства, — назидательно изрек имам.

Чжан-сочжан велел разойтись всем, кроме старейшин. Когда двор опустел, старейшинам было указано, сколько выделить земли, сколько собрать скота и семян для переселенцев из внутреннего Китая. Основная тяжесть обложения падала, конечно, на долю тружеников…

Обойдя восемь селений, Чжан-сочжан получил в подарок восемь иноходцев, которых пустил пастись в косяк лошадей знакомого бая; на пятьсот серебряных монет-юаней, полученных за то, что отпустил на свободу нескольких арестованных, приказал старосте купить и содержать овец. Сейчас перед сочжаном красовался саврасый иноходец под пекинским седлом, невдалеке стояли кучкой сельские богатеи — они пришли проводить знатного гостя. Чжан шагнул к коню, и его чуть не на руках взгромоздили в седло. Чиновник возвышался на коне как кувшин: казалось, вот-вот свалится.

— Это очень смирный конь, — держите повод свободнее, дажэнь, — лебезил шанъё, ведя под уздцы саврасого с седоком за ворота.

Ему вторили баи во главе с имамом:

— Приезжайте почаще в наши места, господин дажэнь!

— Пока защищаем мы вас, а вы нас — будем жить спокойно, — отвечал с притворной улыбкой сочжан.

— Правильно, дажэнь, верно…

— Гоните смутьянов! — приказал сочжан.

Солдаты вытолкали из амбара пленников, лица их были страшными от ссадин и кровоподтеков. Чжан оглядел их, бросил: