В тот день, когда мы уехали из Техаса, Джо-Нелл встала на рассвете и села пить кофе на крыльце, разглядывая старые дубы. Взяв свою чашечку, я встала подле нее и засмотрелась на заросли травы. Кто-то, понятия не имею кто, посадил там орех пекан, но это дерево теперь приносило твердые черные стручки с горькими орешками. Подле насосной станции цвели лиловая вербена и колючий коровяк. Над мескитовым деревом пронеслись три сороки, которые затем полетели над маленьким кладбищем, оглашая своим стрекотом розоватый восход. Люди, которых я любила, уходили из моей жизни один за другим. Амос-младший, его отец, Джози, Берл, Хэтти, Руфи. С ними ушла целая эпоха: мои юные годы, мои радости и беды, словно все их смыло огромной волной.

Пора было возвращаться в Теннесси, где меня ждали другие могилы и ванная комната с моим утренним собеседником — портретом брата Стоуи. Но, несмотря на это, я стояла подле Джо-Нелл и думала, как хорошо бы было остаться на ранчо. Завести себе цепного пса и доживать свой век под этим переменчивым синим небом. Мне следовало вернуться, пока Хэтти была жива, но этот шанс уже упущен. Я потрепала Джо-Нелл по плечу и сказала:

— Когда-нибудь мы вернемся сюда вдвоем, ты и я.

— Правда? То есть ты не продашь это ранчо?

— Что ты! Я б не смогла его продать.

— Вот и здорово.

Ее глаза загорелись, как два синих фонарика. Они у нее от отца: у всех Мак-Брумов были чудные голубые глазки. К тому же на вид ей никто бы не дал больше двадцати, а между тем ей уже двадцать девять. Моложавостью она в Прэев. Сама-то я Прэй только по мужу, а так — настоящая Мюррей: мой возраст сказывается на все сто. Вот и в тот раз мои старые кости едва перенесли переезд. Мне было трудно расстаться с Маунт-Олив, но я знала, что, уехав оттуда, уже никогда не тронусь с места. Хватит с меня езды. Многим не верится, что тело и вправду ветшает, но, милые мои, ветшает все на свете. Что раковина, что водогрей, что сердце. Былая любовь порой тоже превращается в ветошь, а там уже изнашивается и вся жизнь.

— Ты словно родилась для этих мест, — промолвила я, попивая кофе.

— Кто знает, может, так и есть. — Она вздохнула. — Жаль так говорить, но, похоже, Таллула мне окончательно приелась.

— Почему же, милая?

— Ну, у меня там куча приятелей, но все они — мужики. — Она передернула плечами. — Само по себе это неплохо, но в результате все бабы в Таллуле просто ненавидят меня.

— Ну что ты, деточка! Это не так!

— Минерва, я бы могла такое рассказать, что у тебя волосы дыбом встанут. Да только не стану. — Она усмехнулась и отхлебнула кофе. — Но было бы здорово начать все заново и в местах, где никто меня не знает. Да, я обожаю флиртовать, и мужики на меня клюют. Но мне бы хотелось иметь и подруг. Иногда я смотрю, как ты шушукаешься со своими вдовушками: вы все такие душки.

— Положим, отнюдь не всегда, — возразила я.

— Возможно. — Она рассмеялась. — Но мне этого не хватает. Мне нужны и подруги, и любовники и совершенно не нужна дурная слава, летящая впереди меня. Господи, вот бы переселиться сюда! В Таллуле я для всех прожженная вертихвостка, а здесь — внучатая племянница Хэтти. У меня бы появился второй шанс.

— Что ж, это ранчо будет ждать тебя, — ответила я, но в глубине души понадеялась, что она не станет переезжать. Родня должна держаться вместе или, по крайней мере, не слишком далеко друг от друга. Калифорния уже украла у меня Фредди. Говорят, этот штат рассечен каким-то разломом, который все ширится, но я-то считаю, что главная беда тех мест — перенаселенность. В конце концов земля провалится под тяжестью тамошних толп. Мне понятно, почему людям нравятся жить в такой тесноте: надеются, что так легче избежать невзгод. Но я-то знаю: куда бы ты ни спрятался, прошлое все равно тебя настигнет. И как ни старайся, от судьбы не убежать.

Валяться в больнице оказалось сущей пыткой. Медсестер там было настолько больше, чем врачей, что сами понимаете, кто мной командовал. Уж конечно не врач-ортопед! Нет, всем заправляла его треклятая медсестра, которая целыми днями мечтала удрать домой, сунуть свои больные ножки в таз с водой и смотреть «Доктор Куинн, женщина-врач». У меня же телевизора не было, и оставалось лишь думать; от этих постоянных раздумий у меня уже крыша поехала.

Очнувшись, я и понятия не имела, на каком я свете, и мечтала лишь поглазеть на пациентов в домашних халатиках. Но доктор сказал, что у меня сломаны сустав и нога. Кроме шуток, богом клянусь! Вдобавок здешние умники взрезали меня, точно спелый арбуз, выскребли часть потрохов, напихали в брюхо ниток и всяких железок да еще впаяли искусственный сустав, сварганенный из материала для сковородных покрытий. В общем, сделали из меня монстриху вроде миссис Франкенштейн.

— А шрам на бедре так и останется? — спросила я доктора.

— Шрам? — он заморгал своими бледно-карими глазами с малюсенькими, как у наркоманов, зрачками. — Хорошо, если вы не будете хромать. Но при вашем-то обаянии шрамик не проблема.

— Обонянии? — ослышалась я. — То есть эти чертовы швы еще и воняют?!

Он откинул голову и рассмеялся.

— Что ж, настроение у вас боевое, — заключил он. — И это чудесно — тем быстрее вы поправитесь!

— А какие-нибудь развлечения здесь есть? — заулыбалась я. Надо сказать, что, когда я улыбаюсь, на щеках у меня появляются совершенно неотразимые ямочки — такие глубокие, что в них помещаются пальцы моих кавалеров.

— Есть кое-что, — его рука задержалась на моем плече. — В прошлом году я был заведующим и позаботился об этом.

— Нельзя ли тогда принести мне телевизор? Видите ли, тут малость скучновато, и я бы с радостью посмотрела «Телемагазин». Или скажем, кабельное телевидение.