Она оказалась светловолосой и голубоглазой копией Фредди с более пышными бедрами и грудью. Я заметил, что у них одинаковая улыбка и мелкие белые зубы.

— О, конечно, — ответил я. — Да, кстати, как там дела у Фредди? (Дипломатические тонкости были мне напрочь недоступны.)

— Получает уже вторую магистерскую степень, — отозвалась Джо-Нелл, опускаясь на корточки и вытаскивая поднос с выпечкой.

— Что? — изумился я. Я-то не слыхал и о первой степени. В таллульской газете сообщают отнюдь не обо всех достижениях местных жителей. Если событие проходит незамеченным, на то может быть две причины: редактор газеты, мисс Филлис Госсетт, либо не знала о нем, либо утверждает,что не знала, что на самом деле означает «отсеяла как неинтересное». С точки зрения Филлис Госсетт, люди делятся на тех, кто стоит особого внимания, и тех, кто его вовсе не стоит. Будучи типичной карьеристкой, она всячески подлизывается к городским толстосумам, мастерски определяя тех, кто может быть ей полезен. Словом, настоящая хищница. Всех Пеннингтонов она чтит как небожителей, но те, кто носит фамилию Прэй или Мак-Брум, ей совершенно неинтересны.

— Я сообщала в газету, — говорила Джо-Нелл, — но об этом ничего не написали. А ведь я сказала Филлис Госсетт, что Фредди работает с китами. Настоящими, живыми китами! А она мне: «Господи, надеюсь, они не проглотят нашу коротышку». Ну разве не стерва? Ведь ей же просто завидно!

— Что ж, это в духе старушки Филлис, — ответил я. Меня это все порядком разозлило, даже пот прошиб. — Вечно злобствует, слыша о тех, кто удачливее нее.

— Да она просто дрянь.

— Завистливая дура.

— Вот что дура, так это точно. — И Джо-Нелл вынула из духовки еще один поднос с пирожными. — Фредди аж диву дается: похоже, ее уважают повсюду, кроме Таллулы. Минерва ей как-то сказала: «Не переживай, Фредди, даже Иисуса не чтили в Его родном городе». Ну, а я-то надеюсь, что мисс Госсетт в жизни не поднимется выше таллульской газеты.

— Уверен, что так и будет. — Я думал, как бы вывести разговор снова на Фредди, но Джо-Нелл в любой ситуации берет дело в свои руки. В результате я купил дюжину булочек со сливками, кучу слоек с корицей, печенья с повидлом и целую упаковку шоколадных пирожных. Все это я отнес в сестринскую педиатрического отделения и оставил там на столе. Сверху возложил рецептурный бланк с надписью: «Лакомиться по три раза в день. Доктор Дж. Маннинг».

Этот шаг стал своего рода поворотным этапом в моей жизни, потому что с тех пор медсестры не давали мне прохода. Я не хвастаюсь, это чистая правда. Один мой разведенный коллега, гастроэнтеролог Дейв Уильямс, говорит, что это просто издержки нашей профессии. Причем успех почти не зависит от внешних данных или материального достатка. «Все дело в красной буквочке „Д“ на твоем халате, — пояснил мне Дейв. — Быть разведенным доктором — это все равно что оказаться в открытом океане с артериальным кровотечением. Рано или поздно к тебе устремятся сотни акул». И вот мое «кровотечение» продолжается уже много лет, а раны по-прежнему не затягиваются.

Наткнувшись на Фредди в доме Сисси, я вызвался подвезти ее до дому. Она согласилась, и я решил, что мне снова улыбнулась удача. Я и понятия не имел, как там у нее дела, в Калифорнии, а знал лишь, что меня по-прежнему тянет к ней: слава богу, в машине было темно и моя эрекция осталась незамеченной. Задень она меня нечаянно рукавом, произошел бы немедленный взрыв. Больше всего мне хотелось отвезти ее домой и неспешно расстегнуть на ней блузку, но было бы здорово даже просто посидеть в машине, вдыхая аромат ее волос: они теперь были коротко и чертовски сексуально острижены, но по-прежнему пахли свежевыглаженными полотенцами. Но я сидел смирно. Малейшее сопротивление с ее стороны повергло бы меня просто в уныние. Наконец, свернув на Ривер-стрит, я сделал глубокий вдох и пошел ва-банк:

— Может, заедем ко мне на ферму на глоточек пива?

— Пива? — спросила она, покосившись на меня.

— Ну, не пива, так вина, минералки, свежепрофильтрованной воды, — настаивал я, пытаясь шутить.

Она рассмеялась:

— Как соблазнительно!

— Тогда едем? — Мое сердце трещало, как спелый арбуз, полный сладкой и липкой мякоти.

— Мне пора домой.

— Но еще так рано.

— Знаю, но я что-то устала.

— Это из-за вечеринки, — сказал я, прекрасно понимая, что она врет. В полутемном салоне ее глаза казались совершенно бездонными; зрачки расширились и словно затягивали меня. Я знал эти глаза так, словно они были моими собственными.

На следующий день я проехал по проселочной дороге, на которую выходят задворки ее дома. Она стояла в саду, подбирая сломанные сучья и кидая их в тачку. На ней была старая фуфайка с капюшоном, размера на два больше, чем нужно, с вышивкой на груди «Государственный университет Сан-Франциско». Я поехал побыстрее, надеясь, что она меня не заметила, и размышляя, чья эта огромная фуфайка — неужели ее мужа? На следующий день я снова приехал и стал заглядывать в глубь сада и в окна. Знаю, нормальные люди так не делают, но я просто не мог удержаться.

Как-то днем я заметил ее в больничном кафе и тут же потащил свой поднос к ее столику.

— У тебя тут не занято? — спросил я, моля бога, чтоб она никого не ждала.

— Садись, — ответила она, указавна пустой стул. И я сел. Неожиданно я понял, что понятия не имею, о чем нам говорить. В голове вертелась та фуфайка с капюшоном, и я спросил, где она училась на магистра.

— В Скриппсе, — сказала она, облизывая ложку. Ей нравится сладкий кофе, вспомнилось мне вдруг, с большим количеством сливок.