Я взяла печенье, включила телевизор и стала смотреть «Путеводный свет». Это шоу мне никогда особо не нравилось, но выбирать не приходилось. Потом у меня разболелась рука, и я поднялась посмотреть, не завалялось ли в аптечке какой-нибудь мази. Проходя мимо маминой комнаты, я мельком заглянула в нее. Там было темно и чем-то неприятно пахло. Жалюзи были опущены, и свет едва-едва пробивался сквозь плотно пригнанные пластинки. На столике рядом с кроватью я заметила лампу, очки, коробку вишни в шоколаде и книгу (она читала «Карен», в кратком пересказе). Я уже выходила из комнаты, когда что-то привлекло мое внимание. Включив свет, я посмотрела на окно и завизжала. На шнуре от венецианских жалюзи висела моя мама. Ее синий халат распахнулся, из-под него виднелись нейлоновая сорочка и отвислые груди.

Я снова завизжала, а затем подбежала к ней и стала приподнимать ее за ноги. Ее голова упала на грудь, а рука свесилась и ударила меня по голове. Я думала, что она еще жива, и все старалась ее приподнять. Если веревка не крепко затянута, то она сможет дышать. Веревка скользила вокруг ее шеи, но мама была страшно тяжелая. «Господи Боже, ну пожалуйста, — думала я, — ну помоги же мне! Мамочка, посмотри на меня: это же я, Элинор!»

Потом помню, как пришла Минерва и перерезала веревку портновскими ножницами. За окном лил дождь, серый и грязный, словно помои. Мама упала на меня всей тяжестью, так что я даже покачнулась.

— Давай отнесем ее на кровать, — сказала Минерва, взяв маму за ноги. Но было уже слишком поздно, она начинала коченеть. Потом, много позже, когда домой пришли сестры, я услышала, как Минерва говорит им: «Идите сюда, мои деточки. Идите, бедненькие. У Минервы для вас очень-очень плохая весть».

Потом помню, как нас выворачивало в один и тот же унитаз, как мы нагибались над ним, кашляли и отплевывались. Казалось, из нас выходит все, что мы когда-либо съели после маминого грудного молочка. Я клялась, что уже чувствую его вкус, и Джо-Нелл тоже чувствовала. С кем-то из сестер я столкнулась лбом, теперь уже не помню с кем. Да и неважно: мы все были словно один раздираемый рвотой организм, словно тройняшки с тремя головами и одним желудком.

Через пять лет началась новая полоса неудач. Я ехала по шоссе в нашем фургоне и подпевала радио: на всех станциях крутили песни Стинга. Вдруг под машиной что-то громко хлопнуло. Руль ни с того ни с сего начал дрожать и трястись, и мне едва удалось дотянуть до аварийной зоны. Оказалось, что у меня спустила шина. Тем временем мимо проносились потоки машин. Какой-то грузовик протарахтел мимо, оглушительно сигналя. Затем к аварийной зоне подъехал коричневый «скайларк» и остановился возле меня. Из него вылез мужик с пивным брюшком и подошел ко мне. Я опустила стекло.

— Похоже, у вас спустило колесо, — сказал он, — может, подвезти?

— Да, — сказала я, но тут нее исправилась: — Хотя нет, не надо.

— Вы уж определитесь, — засмеялся мужик, ощерив гнилую пасть, — колесо само собой не надуется.

— Нет, но все равно спасибо, — сказала я, стараясь быть вежливой. — Я просто дождусь полицейских.

— Долго же вы будете ждать.

— Ничего. — Я уже немного испугалась.

— На вашем месте я бы побоялся сидеть здесь вечером.

— Но вы же не на моем месте, — сказала я, — а на своем.

— Ах ты, маленькая сучка! — И он кинулся к моему окошку, но я его опередила и подняла стекло, придавив ему пальцы. Он заорал и попытался вырваться, а его пальцы стали розовыми и пухлыми, как сосиски. Я ударила по стеклу, и его рука выскочила наружу. Он помчался к своему «скайларку» и рванул с места, так что гравий брызнул из-под колес. Через час подъехали полицейские и вызвали работников станции техобслуживания, которые накачали мне шину. Когда я рассказала про мужчину из «скайларка», полицейский похвалил меня, сказав, что сесть в ту машину было бы страшной ошибкой. Он отказался объяснить почему, но у меня, слава богу, богатое воображение.

Так я чудом спаслась от верной гибели. Однако это лишь увеличило мои шансы угодить в новую передрягу. На мой взгляд, каждому человеку отведен определенный запас удачи, и как только он исчерпывается, беды идут одна за другой.

В какой-то момент Джо-Нелл сильно увлеклась «Розовой леди» — напитком, а не волонтершей при больнице.

— Если хорошенько подумать, — говорила она мне, силясь не рыгнуть, — ничего удивительного, что мы выросли такими какие есть: жизнь у нас была не из легких.

Я от души с ней согласилась.

— Мужики либо умирают, — говорила она, — либо бросают нас.

— А еще они насилуют, грабят и избивают женщин, — ввернула я.

— Да я же не об этом. — Она отхлебнула своей настойки и перемазала губы розовым. — Папа помер, и я его даже не помню. А Уайатт бросил нас.

— И тоже помер, — напомнила я.

— Не думаю, что его гадкая смерть хоть как-то связана с уходом от нас.

— А я думаю, связана.