— Нет, она не лучше тебя. И не хуже. На самом деле вы очень похожи.

— Вот видишь? У тебя не очень получается вести себя так, чтобы я чувствовала себя особенной, — повторила Хуана.

— Прости, — ответил я и опустился обратно на песок, на серо-зеленое застиранное полотенце. Я лежал молча, уставившись на небо. Потом встал и пошел к воде, не спросив Хуану, хочет ли она искупаться, бросился в воду и стал решительно грести от берега. Пока плыл, я попробовал взглянуть на все, что происходит, со стороны. В чем, собственно, дело? Откуда взялось презрение, которое я периодически испытывал к Хуане? Липкие руки. Если ты когда-нибудь делил спелый сочный фрукт манго с любимым человеком в жаркий день, а после этого взял его за руку, ты поймешь, о чем я. Липкие руки — это неприятно, такого прикосновения хочется избежать.

Так я воспринимал любовь Хуаны. И чем ближе и крепче она пыталась меня привлечь, чем яснее выражала свои потребности, тем сильнее мне хотелось отвернуться от нее.

Я оказался довольно далеко от места, где мы лежали. Я плескался в волнах, оглядываясь назад в поисках какого-либо ориентира, и вдруг заметил Миранду, идущую по пляжу. Зеленая рубашка была похожа на флаг. Сначала я хотел ее окликнуть, но потом передумал и просто лежал на воде и смотрел ей вслед. Миранда шла босиком по песку быстрыми энергичными шагами. Ее волосы и рубашка развевались на ветру. Миранда казалась такой свободной.Интересно, о чем она думала? Потом я вспомнил, что на ней моя рубашка, а кроме того, колье, которое она получила от меня. Когда она спросила, можно ли ей надеть мою рубашку, я был раздражен. А сейчас вдруг испытал чувство гордости.

«Тебе кажется, что Миранда красивее меня?» — спросила Хуана. Да, фактически мне так казалось. И от этого я чувствовал себя отчаянно виноватым. Я вышел из воды и тоже пошел по берегу. Миранду я уже потерял из виду.

— Рауль, ты ведь не злишься на меня? — спросила Хуана, когда я наконец вернулся и уселся рядом с ней.

— Разумеется, я не злюсь. — сказал я. — Кстати, я говорил, что ты очень красивая в этом ожерелье?

Она пощупала свое украшение и улыбнулась:

— Ты правда так думаешь?

— Конечно. А куда делась Миранда?

— Пошла искать туалет. Мы скоро поедем домой?

Солнце уже почти скрылось за высокими домами улицы Ла-Рампа, когда мы вернулись в Ведадо на другой машине. Настроение у нас было более сдержанное, чем по дороге на пляж. Солнце и морской воздух сделали свое дело. Все трое устали. Хуана сидела рядом со мной на переднем сиденье, положив голову мне на плечо.

— Ты зайдешь к нам? — спросила Хуана. Я невнятно запротестовал: мне надо ехать домой писать, я давно не был дома, я должен отдать половину денег матери…

— Все это ты можешь сделать завтра. Мы с Мирандой приготовим вкусный ужин в качестве благодарности за поездку. Мы об этом договорились, пока ты купался. Правда?

— У нас в морозильнике есть креветки, — сообщила Миранда с заднего сиденья. — Папа сказал, что мы смело можем их съесть.

Я не смог отказаться. Как только мы вошли в дом, Хуана с Мирандой заперлись на кухне. В течение почти целого часа из-за двери был слышен смех, а потом просочились и бесподобные запахи. Девочки приготовили креветки, тушенные с чесноком, чили, коричневым сахаром и консервированными помидорами, и подали их на подушке из свежесваренного белого риса и жареных бананов. Я почти никогда не ел так вкусно и только успевал нахваливать их кулинарные таланты. Холодное пиво тоже было, а на десерт я получил кокосовое мороженое, одно из самых вкусных из известных мне блюд. И оно, и креветки, точно так же как и кофе, который мы пили после ужина, были частью системы натурального хозяйства доктора Эрреры. Это был не стопроцентный bolsa negra(«черный мешок», или черный рынок), но и не легальный товарообмен. Иногда доктор доставал лекарства, которых не было в аптеках, или уделял пациенту больше внимания, чем положено, и с ним рассчитывались продуктами. Особенно редкой роскошью были креветки.

Тем вечером отца не было дома, поэтому мы пошли в гостиную послушать музыку. Там находился старый стереопроигрыватель из тикового дерева фирмы «RCA». У доктора Эрреры была коллекция пластинок с классической музыкой, в основном восточногерманские записи Баха и Бетховена. Он берег свою технику: добыть новую было сложно. Обычно девочки не решались слушать свои исцарапанные и покореженные солнцем танцевальные пластинки на его проигрывателе, но тем вечером они сделали исключение.

Мы немного потанцевали втроем, скорее медленно и осторожно, чем дико и безудержно, но быстрая румба была такой заводной, что Хуана задела круглым бедром тиковый корпус, и алмазная игла издала резкое протяжное «рррррррич!!!». Я в ужасе хохотнул, и вдруг стало совсем тихо, а Миранда громко застонала и сказала:

— Ну вот и повеселились!

— Извини, — сказала Хуана неизвестно кому и смутилась.

Тогда Миранда пошла в свою комнату и вернулась с граммофонной пластинкой в старой потертой обложке.

— Хочешь послушать, как поет наша мама? — спросила она.

Конечно же я хотел.

Миранда протянула мне конверт, на котором разноцветными неровными веселыми буквами было написано «Лола Перес». Я стоял и разглядывал фотографию на обложке, когда началась музыка, старый шлягер, названия которого я теперь уже не помню, как и никаких других. Клара выглядела совершенно иначе, чем на фотографии, которую показывала мне Хуана. Это изображение было раскрашено вручную в яркие неестественные цвета. Кожа лица была оранжевой, губы лиловыми, глаза коричневыми, ресницы густо накрашены черным, туманного взгляда не было; здесь Клара таращила глаза куда-то вверх, как полоумная.

По этой фотографии тоже невозможно было понять, блондинка она или брюнетка. Волосы были убраны под платок в крупную белую на красном фоне крапинку, из-под которого выглядывали только мочки ушей с огромными серьгами. Утонченная дива из ночных клубов Лола Перес выглядела как девчонка Никита. Если у кого-то оставались сомнения в чистоте ее испанской крови, эта фотография никак не могла их развеять.

— Папа ненавидит эту картинку, — сказала Миранда. Исчерпывающие сведения.

— Но почему они ее так вырядили?