Бредбери проводит рукой по пишущей машинке. Гладит её, как женщину.

– Милая девочка, – произносит он, и мне видно – как тяжело писателю даются эти слова. – Расписывая далёкий Марс, не поверите, я видел красную поверхность своими глазами. Для меня планета не была наваждением. Неважно, есть ли Иисус Христос… если такая уйма народу верит в него, значит, он существует. Я чувствую, мы не одни во Вселенной, и умираю с этой мыслью. И звездолёты, и марсиане, и ядерная война на Земле – всё реально, но в моём мозгу. Я жил этим, значит, для меня Марс обитаем. А для остальных? Цинично, деточка, но это не так уж важно…

Становится грустно. Будь я настоящей девушкой, мои глаза наполнились бы слезами. Подпирая лицо обеими ладонями, я смотрю на фантаста, и он улыбается мне. Что ж… полагаю, моё проклятие вечно, и я ничего не смогу с этим поделать.

Рей полетит на Марс. А я – никогда.

– Время пришло, мистер Брэдбери, – скучно говорю я. – Но у меня для вас есть сюрприз. Сейчас вы сами, без малейших усилий, вспорхнёте с инвалидного кресла и прогуляетесь со мной, чувствуя небывалую лёгкость в ногах, – это и есть бонус загробного мира. Обмолвившись, что умею создавать иллюзии, я не шутила. Перед тем как спуститься в Бездну, вы проведёте целую ночь на Марсе. И там встретите всех, кого любили. Вам снова будет двадцать лет, и вы будете полны сил и счастья. Вы увидите свою жену, Маргарет, и сможете болтать с ней, сколько захотите.

У классика дрожат руки. Глаза увлажняются. Люди до смешного сентиментальны.

– И Маргарет пригласит меня танцевать?

– Не только Маргарет. Все девушки, как одна.

Рей Брэдбери опускает веки и сладостно жмурится.

– Почему нужно вас бояться? Вы так прекрасны. Идёмте. Я хочу на Марс.

Наконец-то. И я могу отставить в сторону надоевший чай – он настолько плох, что мне обманчиво чудится прогорклый вкус. Вскакиваю, скромно одёргивая девичье платьице в горошек. Брэдбери легко поднимается с кресла.

– Чему суждено – тому и быть… – говорит Рей, и голос его не старческий: он переливается, словно у юноши. Эти слова только что и пропел Элвис Пресли…

…Я мотаю головой. «Мустанг» уже приземлился, мой водитель обернулся ко мне.

– Сэр. Не смею беспокоить, но мы в Петербурге, сэр.

Офис сверкает огнями. Ох как неохота идти на работу: лучше помедитировать. Вечером я хотел бы предаться размышлениям о современном кино, однако…

Некогда. Сейчас у меня встреча с секретарём.

…Сто два этажа, как в оригинале, – я люблю точность. Вестибюль выполнен из чёрного и серебристого мрамора. Словно шахматная доска: все мы в обоих мирах во что-то да играем. Я вхожу, и шум смолкает. Менеджеры косарей, откинув капюшоны, встают на одно колено, пока я иду к лифту. Секретарь ждёт меня у открытых дверей, придерживая кнопку на панели. Я уже говорил – обожаю брать на службу бывших политиков? Даже крутые диктаторы за пару дней переквалифицируются в исполнительных офис-менеджеров, безукоризненно подчиняясь любым приказам. Работа в городе теней не из приятных, и прочих призраков утомляет не меньше, чем меня. Я не имею права никого удерживать: если сразу не сопроводил душу в Бездну, после гибели она остаётся в загробном мире на испытательном сроке – сорок дней. При прошествии оных я даю тени выбор – либо стать одним из сотен тысяч моих заместителей в качестве косаря, либо – отправиться на дно тёмных вод Бездны. Сюрприз – примерно треть покойников выбирают Поглощение! Но мой личный секретарь Никколо Макиавелли, бывший «серый кардинал» Флоренции при семействе Медичи (в отличие от Петра Первого, Робеспьера и Октавиана Августа), ни разу не просил отпустить его в Бездну. Парень обожает власть и интриги, пусть и среди призраков.

Секретарь встречает Смерть без улыбки. Он вообще никогда не улыбается.

– Хватает неприятностей, Никколо? – спрашиваю я, заходя в лифт.

– Как обычно, синьор Морте, – пресно информирует он и смотрит не на меня, а на экран планшета, – Никколо, в отличие от средневековых братьев, на «ты» с современной призрачной техникой. – С каждым утром приходится всё тяжелее.

– Тогда начинайте, слушаю, – поправляю капюшон рукой. – Что у нас плохого?

Как и в случае с Брэдбери, я с ним на «вы». Не поверите – у меня язык не поворачивается «тыкать». Серьёзный мужик: чёрный костюм, бархатная шапочка, ослепительно-белая рубашка: так одеваются либо политики, либо гробовщики… Впрочем, большинство из них и то, и другое. Макиавелли импонирует мне куда больше своих современников, включая психоделическую семейку Борджиа. Он сухарь, но с цифрами управляется, как фокусник: а большего и не надо.

– Землетрясение в Китае, провинция Сычуань, – обезличенным голосом информирует Никколо. – Косарями собраны ровно две тысячи душ. По китайским меркам жертв, грубо говоря, нет, но… Всякий раз, когда трясёт Поднебесную, мне отказывает самообладание.

Хм, вот тут я могу его понять. В 1556 году разверзлась земля китайской провинции Шэньси и в мир привидений ЗА ОДНУ МИНУТУ улетели восемьсот тридцать тысяч душ. Макиавелли тогда не имел особого опыта в качестве тени – он состоял у меня на службе неполных тридцать лет, и я отлично помню его плохо скрытое отчаяние: что делать, если на тебя катится лавина призраков? Признаюсь как на духу: я и сам едва не рехнулся.

– Две тысячи – сущая мелочь и ерунда, – отмахиваюсь я, чувствуя некоторое облегчение. – Это даже не количество, а так, муха чихнула. Косари ведь управились?

– Спокойнейшим образом, – кланяется Макиавелли.

Мы выходим из лифта и идём по длинному коридору. Многим мёртвым дизайнерам хотелось сделать офис исключительно в чёрных тонах с кровавыми прожилками. Меня такой креатив БЕСИТ, и я уже объяснял, по какой причине. Ничего не оставалось, как взять дело в свои руки, отдав художникам детальные инструкции. Далее, как в Библии: «И увидел Бог, что это хорошо». Да и верно, получилось вполне неплохо. Этаж Небоскрёба с ведущими отделами разрисован персонажами из мультфильма «Мадагаскар» – лев, лемур, здоровенная бегемотиха, жираф и пингвины на фоне джунглей… Мне очень нравится буйство красок.