Ох. Как же жаль, что нет жизни на Марсе.

…– И в Судане новый вирус, – словно сквозь туман, доносится голос Макиавелли. – Не спрашивайте, какой, – я сам не знаю. В активе мы имеем на 50 покойников больше вчерашнего только в одном районе. Все наши планы уменьшить смертность трещат по швам.

Да, на конкурсе скептиков я бы занял только второе место.

– Никколо, вы обожаете озвучивать плохие новости. Последние столетия постоянно слышу ваш прогноз: завтра мы встанем в очередь за призрачным картофельным супом для безработных привидений. Количество покойников растёт, но Бездны хватит на всех, а сменить нас всё равно некому, так ведь? Система сбора душ устарела, надо модернизировать её, превратив в сетевую франшизу. Пусть косари берут бренд «Смерть Inc.», сами открывают свои офисы и нанимают новых призраков по мере увеличения числа мёртвых. Эх, мечты-мечты. Согласен, дела идут не лучшим образом. Куда ни плюнь – землетрясения, цунами и прочие неприятные вещи. Зато сейчас меньше таких авралов, как бомбардировка Дрездена в 1945 году. Я всякое повидал с сотворения Земли и не впадаю в ступор в ситуациях, когда привидения поступают сюда штабелями. Да, наши усилия ПОКА не дают нужных результатов. Но что случится, если мы опустим руки?

Я делаю эффектную паузу, однако Макиавелли дешёвым приёмом не возьмёшь. Он думает, как мне ответить, – и выбирает простейший путь: согласиться с начальством.

– Как вам будет угодно, дорогой синьор Морте… – церемонно кланяется Никколо.

Вот за театральность я его и не люблю. Впрочем, это чувство взаимно.

– Ладно, на этом, надеюсь, всё? – Я покидаю кресло, в комнате автоматически зажигается свет. Электронно-призрачная система такова, что создаёт зловещую атмосферу только при совещаниях. С дизайнерами, создававшими Небоскрёб, было очень тяжело спорить, не действовали даже приказы. Пришлось уступить им кабинет Смерти – пусть обустраивают, как хотят. Главное – я отстоял коридор с раскраской под «Магадаскар».

– К сожалению, не совсем, – Никколо поднимает на меня фирменный тусклый взгляд. – Я не осмелился бы беспокоить, но ваш приказ – докладывать о таких инцидентах. Сегодня произошла ссора двух косарей на почве национальных отношений. Сперва дискутировали словесно, через ровно шесть с половиной минут разгорелась битва. К каждой стороне присоединились сочувствующие, активно задействовали стулья, диваны, кресла. Предметы казённой мебели летали по офису ещё полчаса, пока сражение не завершилось.

О, ну конечно же. С самого начала своей славной деятельности на планете Земля я только и делаю, что разнимаю косарей. Римлян с карфагенянами. Турок с греками. Испанцев с ацтеками. Эсэсовцев с евреями. Японцев с китайцами. Русских со всеми. Ещё один из миллиарда минусов моей работы. Расскажите, какой политкорректный умник придумал теорию, будто все люди помирятся после смерти? Да сейчас, ага. Попав в загробный мир, на первых порах мёртвые души куда агрессивнее: чего стесняться в драке? Тебя не пошлют в тюрьму, если всадил нож в спину соперника. Вступай в разборку хоть с сотней мертвецов, тоже не пострадаешь, – так или иначе, ты труп. Правда, удовлетворение от теневых разборок чисто моральное – пусть привидения и выглядят людьми, они призраки, состоят из субстанции вроде жидкого тумана… Сражайся сколько угодно, ты сопернику лёгкий синяк под глазом не поставишь: кулак пройдёт сквозь лицо, как сквозь масло.

Так стоит ли тогда впустую тратить время?

Мать Земля, как я люблю буддистов. Публично обещаю, будь Будда реальным богом, я обратился бы в его веру. Во-первых, он против насилия, а во-вторых – ему всё пофиг. Такую религию обязаны внедрять в насильственном порядке. Правда, буддисты верят в переселение душ – мол, после Бездны ты вернёшься на Землю, в виде быка или суслика.

Но я-то знаю, оттуда никто не вернулся.

– Завтра доставьте обоих ко мне, – выношу я вердикт. – Я спою им песню Труффальдино из Бергамо: «Как вам только не лень в этот солнечный день играть со Смертью?». Но нам следует разработать программу адаптации для кандидатов в косари. Я был бы несказанно благодарен, секретарь. Прошу, поразмыслите о таком плане в будущем.

Никколо Макиавелли кивает и заботливо надевает на планшет чехол. Лицо секретаря не меняется – словно скрыто за непроницаемой маской. Я прохожу по любимому коридору (буйство тропической зелени, отмороженный лемур Джулиан, бегемотиха и жираф), спускаюсь на лифте, выскакиваю из офиса и с космической скоростью перевоплощаюсь. Спортивно сложенный блондин с голубыми глазами. Пуховик, свитер с оленями, джинсы – обычный финский турист в Питере, для пущей достоверности я даже синтезирую запах водки. Отряхиваю воротник и сворачиваю к ближайшему магазину. У дверей одна бабушка ругает другую, выползающую наружу с чекушкой в руке:

– Я уж вся задубела туточки! Тебя, Прокофьевна, за смертью посылать!

Я останавливаюсь – только на секунду.

– Вот не надо фантазировать, ладно? Обычно я обхожусь без посыльных.

Бабки, открыв рты, замирают на месте. Я ощущаю: обе точно нескоро преставятся, старый народ крепче, – они выросли в те времена, когда молоко не делали из порошка, а свиньям не кололи антибиотики. Подхожу к толстой продавщице, та не удостаивает меня взглядом.

– Два эскимо, – любезно говорю я. – Леденцы и вон те вафли. Да, и пару пепси.

…Толстуха умрёт через неделю. Просто начнёт собираться на работу и упадёт на пол – инсульт. Люди работают в ночные смены, не думая, к чему это приводит. Смотрю в её глаза. Там отражаются бутылки с пивом. Я не скажу ничего. Пусть это будет сюрприз.

…В этот раз по дороге к Илье я опять задерживаюсь. Иногда я не гнушаюсь промежду делом принять чью-то душу, как рядовой косарь. Ну, для сравнения, – это словно для вас на бегу перекусить хот-догом, утоляя голод. Я останавливаюсь рядом с трассой в удачный момент. Вишнёвый «лексус» только что лоб в лоб столкнулся с чёрным «мерседесом». Водитель «лексуса» – брюнетка лет двадцати пяти, в шубке из песочной норки, щедро политой кровью, отчаянно кричит в мобильник: