Шрифт:
— Мне очень жаль насчет Алекса, — наконец произносит Хана, не поворачиваясь.
Я ощущаю резь в желудке. Слишком много еды и слишком быстро.
— Он не умер. — Собственный голос кажется мне непомерно громким. Сама не знаю, почему мне захотелось сообщить Хане об этом. Но мне нужно, чтобы она знала, что ее сторона, ее народ не победили — по крайней мере, не в этом случае. Хотя, конечно же, в некотором смысле они победили.
Хана оборачивается.
— Что?
— Он не умер, — повторяю я. — Его бросили в Крипту.
Хана вздрагивает, как будто я отвесила ей пощечину. Она снова принимается жевать нижнюю губу.
— Я... — она осекается и хмурится.
— Что? — Я знаю это выражение лица. Я узнаю его. Хане что-то известно. — Что такое?
— Ничего, просто... — Хана качает головой, как будто пытается уложить в ней мысль. — Я думала, что видела его.
У меня желудок подступает к горлу.
— Где?
— Здесь. — Она смотрит на меня с одним из своих непонятных выражений лица. Эту новую Хану намного труднее понять, чем прежнюю. — Вчера вечером. Но если он в Крипте...
— Он не в Крипте. Он бежал.
Хана, свет, кухня — даже бомба, тихо тикающая где-то под нами и медленно продвигающаяся к забвению, — все вдруг кажется далеким. Стоило Хане высказать свое предположение, и я понимаю, что в этом есть смысл. Алекс был совершенно один. Он вернулся на знакомую территорию.
Алекс может быть здесь — где-то в Портленде. Близко. Возможно, надежда все-таки есть.
Если я сумею выбраться отсюда.
— Ну? — Я рывком встаю со стула. — Ты собираешься звать регуляторов или как?
Даже произнося эти слова, я продолжаю строить планы. Возможно, мне удастся одолеть Хану, если до этого дойдет, но от идеи напасть на нее мне как-то не по себе. И она, несомненно, станет сопротивляться. К тому времени, как я с ней справлюсь, охранники уже будут здесь.
Но если мне удастся как-нибудь устроить, чтобы Хана вышла из кухни, хотя бы на несколько секунд, я швырну стул в окно, рвану в сад и попытаюсь спрятаться от охранников среди деревьев. Возможно, сад выходит задами на другую улицу. Если же нет, придется заложить петлю по Эссекс-стрит. Это большой риск, но шанс все-таки есть.
Хана неотрывно смотрит на меня. Часы над плитой, кажется, идут с рекордной скоростью, и мне чудится, что таймер на бомбе тикает вровень с ними.
— Я хочу извиниться перед тобой, — спокойно говорит Хана.
— Да ну? За что? — У меня нет на это времени. У нас нет на это времени. Я гоню прочь мысли о том, что произойдет с Ханой, даже если мне удастся бежать. Она будет здесь, в этом доме...
Желудок болезненно сжимается. Как бы хлеб ни попросился обратно... Надо оставаться сосредоточенной. Что будет с Ханой — не моя забота. И не моя вина.
— За то, что я рассказала регуляторам про тридцать седьмой дом на Брукс-стрит, — произносит Хана. — За то, что сказала им про вас с Алексом.
От такого заявления у меня отключаются мозги.
— Что?
— Я им рассказала. — Хана едва заметно выдыхает, словно эти слова приносят ей облегчение. — Мне очень жаль. Я тебе позавидовала.
Я не могу произнести ни слова. Я плыву сквозь туман.
— Позавидовала?! — вырывается, наконец, у меня.
— Я... я хотела себе того, что было у вас с Алексом. Я запуталась. Я не понимала, что делаю.
Она снова качает головой.
Меня мутит и шатает, словно при морской болезни. Это какая-то чушь! Хана — золотая девушка Хана, моя лучшая подруга, бесстрашная и отчаянная. Я доверяла ей. Я любила ее.
— Ты была моей лучшей подругой.
— Я знаю.
Хана снова выглядит обеспокоенной, словно пытается вспомнить значение этих слов.
— У тебя было все! — Я не могу сдержаться и повышаю голос. Гнев вибрирует и течет сквозь меня потоком. — Идеальная жизнь. Идеальные оценки. Да все! — Я указываю на чистейшую кухню, на солнце, льющееся на мрамор подобно брызгам масла. — А у меня не было ничего. Он был единственным, что у меня было. Моим единственным... Отвращение подступает к горлу, и я делаю шаг вперед, стиснув кулаки, ослепнув от гнева. Почему ты не могла позволить мне иметь это? Почему тебе потребовалось это отнять? Почему ты всегда берешь все?
— Я же тебе сказала, что я сожалею, — механически повторяет Хана. Я могу зайтись в пронзительном хохоте. Я могу разрыдаться или выцарапать ей глаза.
Вместо этого я отвешиваю ей пощечину. Поток гнева протекает сквозь мою руку прежде, чем я успеваю осознать, что я делаю. Хлопок получается неожиданно громкий, и какое-то мгновение я уверена, что сейчас на кухню ворвутся охранники. Но никто не появляется.
Лицо Ханы мгновенно начинает краснеть. Но она не вскрикивает. Она не издает ни звука.