Всё занятно было тут Раиске. Желтая бабочка пролетела, словно бы кувыркаясь в воздухе. На осоке пруда поблескивали слюдяными крылышками стрекозы. Ветер, набегая волнами, играл листвой ближних осинок. А в пруду, в маленьком заливчике, лягушка старательно терла одна о другую мокрые резиновые калоши.

«Небось, и вечерами, и утрами ему квакает… — подумала Раиска. — А он слушает… Наверно, это ему в удовольствие».

Медленным взглядом обводила она это обжитое место, дивясь тому, что во всем тут видна была аккуратность. Ни обрывков бумаги, ни какого-то иного мусора. Нет обломанных веток, выброшенной из пруда тины… Человек, живший тут, даже траву старался поменьше топтать.

«А хорошо тут! — решила Раиска. — Я б тоже так-то пожила».

Осторожно ступая, чтоб не оставить следов, обошла она палатку вокруг. Замирало сердце: а ну как сейчас вылезет этот Арсений Петрович из своего полотняного домика да и спросит:

— А чего тебе тут надо? Как ты смеешь сюда заходить, холопка?

У нее было такое ощущение, словно она пришла в чужое жилье незваная и воровато оглядывает чужое добро. Она решила заглянуть в палатку. И заглянула: там было много мягких вещей — то ли одеяла, то ли подушки… матрац надувной, на матраце том радиоприемник… и даже телевизор, величиной с хлебную буханку.

Раиска со смущением отступила: смелость ее принимала уж слишком предосудительный характер.

А вид от палатки, как отметила она, — словно с веранды барского дома. И на пруд, и на берег за прудом, где недавно выплясывала девка в сарафане… холопка. Она купалась в чем мать родила… и вся эта сцена — как на ладони отсюда.

«Ну и что особенного! — стала она оправдывать себя. — Подумаешь! И на пляже люди раздеваются… А чем тут не пляж?»

Вот мостки, с которых он умывается; сделаны неумело, неосновательно, зато незаметны и не нарушают диких зарослей пруда — тут и осока, и тростник мелкий, и белые кувшинки.

Вот висит на сучке дерева его куртка-ветровка, а под елкой стоят его белые сандалии.

Вот в осоке у воды чисто вымытые кастрюли, миски, сковородка; над ними сушится на ветерке полотенце «кухонное».

«Ишь, порядок везде, — отметила Раиска, — как у хозяйственной женщины. Уж не ухаживают ли за ним?»

Мысль эта немного насторожила ее: может, он не один тут живет, а с женщиной? Но тогда кое-какие вещи женские вещи тут были бы…

«Халат, глядишь, висел бы или тапочки да туфли стояли под кустом рядом с его сандалиями, — размышляла Раиска. — А что, если к нему кто-то приходит… например, из другой деревни?»

Она тотчас отогнала эту мысль: некому сюда приходить! Да и кто о нем знает? Вот только она, Раиска, да еще мать. Но ведь мать не пойдет сюда!

«А если… Нет-нет! Не была».

Она села в креслице, в котором когда-то сидел сам хозяин. Опять вспомнила о той женщине на портрете: кто такая? И почему так печальна? И не из-за нее ли, в самом деле, он забился в этот лесок, как раненый зверь в нору?

«Пустынник… Отшельник».

Она поймала себя на том, что думает об Арсении Петровиче как-то очень уж хорошо, прямо-таки с нежностью.

«Уж не влюбилась ли я?.. Может, это и есть любовь, о которой в книжках-то пишут? Может, она именно в том, что думаешь о человеке с такой радостью? И не только думаешь, но и хочешь сделать ему что-нибудь хорошее».

Ей хорошо было сидеть тут. Прежний Яменник отнюдь не казался страшным или чужим. Напротив, было тихо и покойно, по-домашнему уютно… Птицы щебетали. Ветерок ласкал. Лягушка еще старательнее терла свои калоши одна о другую.

«Я поступала плохо, — раскаянно сказала она себе. — Я неправильно поступала! И вчера, и позавчера, и раньше. Нехорошо себя вела. И то, что с самой первой встречи обращалась к нему так развязно, на „ты“… И все эти мои дурацкие вопросы, вроде „Кто такой?“, „Что тебе тут надо?“ Зачем я так его… Конечно, он сразу решил, что я взбалмошная, дерзкая, грубая девка… именно холопка. Он не ошибся».

Она вспомнила все с самого начала: и как впервые увидела идущим по полю, а гроза его настигала, а в ней было злорадное чувство: скорей, дождик, скорей!.. И как явилась к нему сюда, на этот пруд, и стала задавать дерзкие вопросы… И как разделась перед ним донага…

«Что он обо мне теперь думает? Какой меня представляет? Вот интересно бы знать… А что хорошего может он обо мне подумать?»

Помучив себя раскаянием, решила все наоборот:

«Да ничего плохого я не сделала! Напротив, он очень заинтересован мной. Он у меня в руках, я еще с ним поиграю, как кошка с мышью. А то ишь какие речи! „Понадобишься — позову…“, „Велю выпороть на конюшне…“ Ты мне за это дорого заплатишь, помещичий отпрыск, крепостник! У нас, у холопок, собственная гордость, на буржуев смотрим свысока».

Она развеселилась. Но вспомнила о той печальной женщине на портрете в ручье и тоже опечалилась. «Что за особа? Почему он ее изобразил? Ведь не один день, небось, трудился! Наверно, любит… а коли так, то больше никого никогда не полюбит».

Довольно долго она сидела, размышляя. Но вот тревожно застрекотала сорока, и другая тоже. Раиска вскочила и поспешно покинула столь понравившееся ей место.

Домой она возвращалась не то, чтобы крадучись, но с соблюдением предосторожностей. Ей очень не хотелось, чтоб кто-нибудь ее видел идущей от Яменника.