— «Le Pendu», [3] — прочла Элизабет. — Какой ужас! Что это означает, Жакетта? Ведь это же не значит, что…

Она осеклась.

— Это вовсе не значит, что тебя повесят, — быстро сказала я Жанне. — Даже не думай об этом. Повторяю: это просто игральные карты, не стоит обращать внимание на подобные глупости.

— Но все-таки что-то она, наверное, значит? — снова встряла Элизабет, хотя сама Жанна молчала, будто это вовсе не она вытащила карту, будто это была не ее судьба, будто она и не стремилась выяснить свое будущее, которое теперь я пыталась загладить.

— Посмотри, вместо виселицы здесь два живых деревца, — не сдавалась я, тщетно пытаясь изобразить беспечность под пытливым взглядом серьезных карих глаз Жанны. — Живые деревья — это символ весны, обновления, жизни, но только не смерти! И потом, это именно два дерева, человек между ними обретает равновесие, пребывает словно в центре воскресения из мертвых…

Жанна молча кивнула, а я все говорила:

— Деревья ласково склоняются к нему, и вид у него совершенно счастливый. И взгляни: он повешен не за шею, чтобы наверняка погибнуть, а всего лишь за ногу. Если б он захотел, то легко дотянулся бы до узла и развязал его. Понимаешь? Он мог бы освободиться, стоило только пожелать.

— То есть он не желает? — вставила Элизабет. — Болтается на веревке, как какой-то циркач-акробат. Что же это все-таки значит?

— То, что он по своей воле принял такую позу, сам разрешил, чтобы его вот так подвесили за ногу.

— Жертва живая, — медленно промолвила Жанна, имея в виду жертву Христову за грехи человеческие и во имя спасения людей.

— Он же не распят, — быстро возразила я, борясь с ощущением, что каждое мое слово может привести к описанию еще одной формы смерти. — Это ничего не значит!

— Да, ничего не значит, — подтвердила Жанна. — Это всего лишь игральные карты, мы просто в них играем. И карта очень красивая; Повешенный кажется счастливым. Наверное, он выглядит так потому, что его повесили вверх тормашками весной. Хочешь, я научу тебя играть в подкидного дурака? У нас в Шампани часто в это играют.

— Конечно, хочу, — согласилась я и протянула руку, чтобы взять у нее колоду, однако она не отдавала, продолжая смотреть на карту.

— Честное слово, это ничего не значит! — снова попыталась убедить я.

Улыбнувшись мне своей ясной честной улыбкой, она ответила:

— Мне достаточно хорошо известно, что это значит.

— Ну что, поиграем?

Выхватив колоду, я принялась тасовать карты, и вдруг одна из них перевернулась картинкой вверх прямо у меня в руках.

— Вот теперь выпала хорошая карта, — заметила Жанна. — «Колесо Фортуны».

— Да, это «Колесо Фортуны», — подтвердила я, подавая ей карту. — Оно может либо поднять человека невероятно высоко, либо сбросить в глубокую яму. А стало быть, следует равнодушно принимать и победы, и поражения, ибо все это следствия поворота колеса Фортуны.

— У меня на родине крестьяне используют особый знак, изображая это колесо, — усмехнулась Жанна. — Когда в их жизни случается что-то или очень хорошее, или очень плохое — ну там, кто-то богатое наследство получит или, допустим, дорогую корову потеряет, — они указательным пальцем рисуют в воздухе круг. — Жанна изобразила круг в воздухе и прибавила: — А потом еще кое-что говорят.

— Заклинание произносят? — спросила я.

— Не то чтобы заклинание… — коварно улыбнулась она.

— А что же?

Она захихикала.

— Они произносят только одно слово: merde. [4]

Это было так неожиданно и так смешно, что я чуть не упала навзничь от смеха.

— Что? Что она сказала? — засуетилась молоденькая Элизабет.

— Да так, ничего особенного, — успокоила я, хотя Жанна все еще хохотала. — Просто на родине у Жанны люди справедливо считают, что все на свете рано или поздно превращается в прах и, поскольку с этим ничего не поделаешь, единственное, что остается человеку, — это научиться равнодушию.

Будущее Жанны буквально висело на волоске, впрочем, как и ее жизнь. И я все чаще вспоминала ту карту с «Повешенным». Все мои ближайшие родственники — мой отец граф Пьер де Сен-Поль, мой дядя Луи де Люксембург и второй мой дядя, более всех мною любимый, Жан де Люксембург — были союзниками англичан. Отец писал из нашего замка Сен-Поль своему брату Жану, приказывая ему как глава семьи незамедлительно выдать Жанну англичанам. Но моя двоюродная бабушка, демуазель де Люксембург, воспротивилась этому и настояла на том, чтобы мы обеспечили нашей гостье безопасность. Дядя Жан колебался.