Но поход на север так и не состоялся. Ричард Йорк прибыл сам. Он явился в королевский шатер и преклонил перед Генрихом колено. Он, по-моему совершенно искренне, умолял короля снять со столь высокого поста герцога Сомерсета и перечислял его многочисленные старые грехи: потерю земель во Франции, позорное поражение под Руаном и, наконец, весьма возможное уничтожение гарнизона в Кале; он предостерег, что если герцог по-прежнему из эгоистических соображений будет самостоятельно командовать крепостью и городом, то обречет их на неизбежную гибель.

Большего герцог Йоркский, на мой взгляд, и сделать не мог; да и запас аргументов он исчерпал.

— Нам его мнение совершенно безразлично, — отрезала Маргарита, когда в тот вечер я расчесывала ей волосы перед сном. — И нам совершенно безразлично, что он думает об Эдмунде Бофоре, о Кале, обо мне или о вас. Он побоялся, что неизбежно потерпит поражение, когда выяснил, что у нас армия в три раза больше, чем у него. Он понял, что ему придется отказаться от всех своих прежних заявлений и просить у нас прощения. Мы сломили его. И его бунту конец. Да, мы все-таки его сломили!

Я промолчала. Герцог действительно публично преклонил колена перед королем и поклялся никогда больше не поднимать против него своих сторонников. Вся страна видела, что король по-прежнему любим своими подданными, а герцог — нет. Вся страна поняла, что Эдмунд Бофор неприступен, как крепость, а герцог Йоркский проиграл, даже не вступив в битву.

«Не сомневаюсь, что это сделано напоказ. Да, герцог Йоркский покаялся, но вряд ли его недовольство исчерпано», — писал мне Ричард из Кале.

Зато королевская чета переживала период бурного единения под воздействием охватившей их общей радости. Маргарита обращалась с мужем так, словно он вернулся победителем после тяжелых боев с врагом.

— Но он же все-таки отправился на войну, — оправдывалась она передо мной. — И я думаю, если бы битва состоялась, он бы повел свое войско сражаться. На этот раз он сам возглавил армию, а не сбежал в Кенилуорт!

Теперь король стал каждый день выезжать верхом, надев свои чудные, украшенные гравировкой доспехи и демонстрируя всем свою готовность к любому повороту событий. Эдмунд Бофор, вернувшийся из Кале, гулял с ним вместе, и его красивое смуглое лицо всегда было повернуто к королю; он внимал каждому слову Генриха и соглашался с ним со всем. Двор переехал в Виндзор, и в приливе счастья король простил всех и вся.

— Почему он не арестует их и не обезглавит? — вопрошала Маргарита. — Почему он простил их?

Но таков уж был наш король. После того как он объявил прощение всем мятежникам, его восторг по поводу столь успешных военных действий вылился в предложение снарядить военную экспедицию в Кале и использовать тамошний гарнизон как базу для отвоевания прежних владений Англии. То есть Генрих решил пойти по стопам своего отца, который, впрочем, был куда более героическим и волевым правителем. Для Эдмунда Бофора это было прямой возможностью спасти собственную репутацию. Я полагала, что королева просто в восторг придет в связи с намерением Генриха и Бофора отправиться во Францию, однако, когда я отыскала ее в спальне, где она выбирала какую-то вышивку, она показалась мне очень печальной. Увидев меня, она подвинулась и кивком пригласила меня сесть рядом.

— Мне невыносимо даже думать, что он примет участие в таком рискованном деле, — тихо произнесла она. — Я и представить себе не могу, чтобы он участвовал в сражениях.

Меня приятно удивили ее чувства.

— Вы с такой нежностью относитесь к его милости королю? — с надеждой отозвалась я. — Хорошо понимаю вас: мне тоже всегда невыносимо тяжело, когда Ричард отправляется на войну.

Маргарита так резко тряхнула своей хорошенькой головкой, словно я ляпнула какую-то непростительную глупость.

— Вовсе нет! Я беспокоюсь не из-за Генриха, а из-за Эдмунда! Из-за герцога Сомерсета. Что с нами будет, если его ранят?

Я только вздохнула и ответила:

— На войне тоже бывает удача. И я бы на месте вашей милости попыталась обеспечить некое посредничество: попросила бы Господа о помощи, велела бы отслужить мессу во спасение короля и… его сподвижников.

Лицо Маргариты радостно вспыхнуло.

— Да, вы правы. Это легко сделать. Ужасно, если с ним что-то случится! Ведь у короля не осталось ни одного прямого наследника, кроме Ричарда Йоркского, но я скорее умру, чем увижу, как Йорк наследует трон после всего, что он сказал и сделал. И если уж мне суждено стать вдовой, то замуж я никогда больше не выйду — ведь все считают меня бесплодной. — Маргарита покосилась на мой выступающий живот. — Вы даже не представляете себе, каково это — все время ждать, надеяться, молиться, но так ни разу и не почувствовать даже признаков беременности!

— А их по-прежнему нет? — уточнила я.

Я надеялась, что уж теперь-то королева наконец забеременеет, ведь король, настроенный столь воинственно, наверняка должен был бы проявить и большее супружеское рвение.

Она покачала головой.

— Нет. Никаких. А если Генрих действительно отправится во Францию, то ему на поле брани придется лицом к лицу встретиться с моим дядей, королем Франции, и уж если Генрих тогда снова вздумает сбежать или отступить, то над нами все будут просто смеяться!