— Но они также говорят, — прервал Кадель, проводя пальцем по странице, — что сначала гору разрушили, а потом вновь отстроили.

— В этом она существенно отличается от собора Фернандо, — отчеканил я. — Если собор разрушат, то никто уже не сможет его восстановить! Это будет полный крах и конец всему. The end!

Кажется, заре предшествует наиболее темная часть ночи. Темнота царапает сердце, и это пагубно сказывается на мне. Сердце истекает черными чернилами, окрас ворон, и только пачкает страницу. Патетические каракули. Я отмечал у себя разные состояния души, выходившие наружу по каналам бессознательного; меня больше не ласкала мать. Ее теплая беспокойная рука никогда уже не прикоснется к моему лбу, не будет больше ее веселой белозубой улыбки и сверкающего океана глаз, радужные оболочки которых казались спасательными кругами. Отсутствие матери привело к тому, что мое психическое переживание перешло в соматическое изменение: бедственное положение онемевших конечностей, мурашки по телу, непроизвольные сокращения правого века — фасикуляция или миокомия, так это называется (хороший вкус не обсуждается!). Иногда эти признаки приписывают болезни Шарко, знаменитой САБ, хотя другой симптом опровергал панический диагноз: холод глубоко внутри. Такой сильный холод необычен даже для тундры, где суровый и очень скудный пейзаж, где никто больше не ждет того ребенка, который упорно держится в тебе, как лишайник.

Мысленно я пребывал в Кастилии — так сложились обстоятельства. Не в силах четко понимать, просто формулировать то, что происходило со мной, я говорил запинаясь. Даже птенец на краю гнезда меньше боится пустого пространства вокруг; думает ли он о том, что перья ему нужны, чтобы летать? Я же ощутил такую пустоту внутри! О чем я должен рассказать? Все это пустяки, самые важные фразы застряли где-то между Лотарингией и Мадридом. Конечно же, я думал об отце. Возможно, его тоже мучает бессонница по ночам; возможно, он тоже принимает пилюли с магнием. Возможно, как и я, бродит по комнате с ручкой в руке, напишет мое имя в начале письма, а потом зачеркивает. Неистовство раскаяния и жажда любви — словно тиски.

И тут до меня вдруг дошло: отец не знает, где я сейчас живу. По радио Стинг пел об изгнаннике, который был похож на меня:

Я — француз в Мадриде, почти сирота в Испании. Странник, сбитый с толку. Капитан дальнего плавания, пират. Жених на луне. Писатель без книги или, скорее, без читателей. Артист из воска, маргинал, оплакивающий…

Мне тридцать три года. У меня есть будущее и железное здоровье под плечами баскетболиста. Меня обожает молодая женщина, и на меня возлагает свои надежды старик. Собор, который надо сохранить, как свою вторую душу. И внезапно вновь забрезжила тайна розового горошка: горошек показывал кончик своего носа, когда я, будучи ребенком, боролся со сном. «Подумай о розовом горошке», — входя в комнату, шептала мать. Но этот раздражающий горох оказывал прямо противоположное действие, и каждый раз я забывал ее спросить, что этот горошек означает и где она его берет. При воспоминании о горошке снова запершило в горле, безобидно, как после того припева, что я горланил изо всех сил. И вместе с этим возникал вопрос, который задал Никодим Мессии (Иоанн 3:4):

— Добрый день, Джильда!

— Ах! Входи, да входи же!

То же платье в цветочек, смятое вокруг изогнутых ног. Походка Джильды меня забавляла: она ходила вразвалку, словно при каждом шаге всю тяжесть своей жизни переносила с одной стороны на другую.

— Вы что-то готовите на кухне? — спросил я, едва переступив порог.

Приятное благоухание наполняло дом.

— Я готовлю отвар из мякоти мандарина. Он очищает артерии.

— У вас повышенный холестерин?

— Я ничего об этом не знаю, никогда не хожу к врачу. Лучше предупредить, чем лечить, как говорится.

— А как поживает наш Фернандо? Давно его не вижу…

Она что-то процедила сквозь зубы в бороду, которой у нее не было, точно так делал ее брат, когда недоволен. В обоих текла одна и та же кровь.

— Пойди к нему! Он работает в погребе. С тех пор как они закрыли стройку, он не выходит из дому.

— Совсем не выходит?

В кухне рядом со старой газовой плитой была низкая дверь, ведущая на крутую лестницу. Из глубины доносился скрип наждачной бумаги, которой старик полировал дерево.

Я спустился. Единственным освещением этого погребка был маленький иллюминатор и синеватый неон, потрескивающий на верстаке.

— Фернандо! Вы испортите себе глаза, если будете работать в темноте!

— Уф! Закончил. Посмотри!

Он поднял вверх, как трофей, деревянную деталь в форме V.

— Лозоходец? Что вы хотите делать с лозоходцем?

Он хитро оскалился.

— Это не лозоходец, странник.

— Только не говорите, что это…

— Да, великолепная праща! Из орехового дерева. Мне ничего больше не остается, как привязать сюда две резинки и кожаный мешочек.

— И как вы предполагаете это употребить?

— У городского головы крупная голова дракона. И жандармы, которые охраняют мой собор, причастны к его махинациям. Все они обыватели!

— Во дела! На самом деле это не такое уж сильное оружие… Вы возомнили себя Давидом? Неужели вы думаете победить политическую власть с помощью простой рогатки?